среда, 16 августа 2017 г.

«Адюльтер, изнасилование и судебный роман о разводе»

От «Саги о Форсайтах» к «Аббатству Даунтон»

14 августа исполнялось 150 лет со дня рождения классика британской литературы, автора легендарной «Саги о Форсайтах», Джона Голсуорси. О том, из какой традиции выросла самая популярная британская семейная хроника и почему без «Саги о Форсайтах» не было бы «Аббатства Даунтон», расскажет литературовед, переводчик с английского языка Анастасия Завозова.

Если погуглить рекомендательные подборки семейных саг, то на разных литературных сайтах в списке из условных 10 позиций непременно окажется «Сага о Форсайтах» и, надо думать, не только из-за слова «сага» в заголовке. В чем же обаяние этого текста сейчас? У Вирджинии Вулф есть такое известное эссе «Мистер Беннет и миссис Браун», в котором она спорит с писателем Арнольдом Беннетом. Беннет упрекал молодых, ну или, скорее, новую волну писателей в том, что они способствуют умиранию романного жанра. Роман, считал Беннет, в первую очередь держится на достоверных персонажах, на героях, в которых читатель верит. Писатели новой волны — Джойс, Форстер и т.д. — по мнению Беннета не умели написать такого героя, живого, реального и поэтому роман, разумеется, обречен на смерть, все очень плохо.
   Вулф же в свою очередь упрекает писателей-эдвардианцев, как она их называет, в частности Голсуорси, Беннетта, Уэллса, в том, что когда они пытаются описать человека, то нагромождают вокруг него слишком много деталей. Она говорит: вот вы начинаете описывать миссис Браун, но за тем, что она ест, на чем сидит, кто был ее отец и где стоит ее дом, не видно самой миссис Браун. Мистер Голсуорси, например, пишет Вулф, будет так раздуваться от негодования за судьбу всех таких нищих и несчастных миссис Браун в общем, будет так стараться на примере этой одной судьбы организовать целый мир, что самой миссис Браун он и не заметит. Но, как мне кажется, для Голсуорси это оказалось не то чтобы плохо и «Форсайтам» до наших дней помогла дожить именно что детальность, предметность и осязаемость этой книги. Грубо говоря, миссис Браун выжила благодаря тому, что сохранился ее дом, а Форсайты — во многом благодаря собственности, которую вокруг них сатирически нагромоздил Голсуорси, благодаря зеленым обоям, дубовым панелям и картинам, купленным дядей Тимоти.
   Во-вторых, Голсуорси, если так можно выразиться, конечно, очень ориентирован на читателя, и, мне кажется, что это не просто важно, а очень хорошо. Не все критики приняли «Сагу о Форсайтах», вот, например, Дэвид Лоуренс — автор «Любовника леди Чаттерлей» — назвал «Собственника» великим сатирическим романом, но очень ругал Голсуорси за то, что тот уж слишком скатился в описания материального, слишком увлекся низменными, сентиментальными страстишками и приемами. Но вот эта прекрасная ремесленность Голсуорси, если так можно выразиться, и спасла роман — не для критиков, а для читателей. «Сага» понятно и логично сделана. Голсуорси прекрасно понимал, как работают сюжетные механизмы, как выстроить огромное количество фигур на большом отрезке времени, как соединить их всех нитками и как их двигать. Сейчас, наверное, он мог бы написать сценарий отличного сериала, и лично я не вижу в этом ничего плохого. Ну, и в-третьих, известно, что в «Форсайтах» есть какие-то автобиографические моменты из жизни Голсуорси: идиллическая любовь Джона к матери, это такая тоска Голсуорси по ласке собственной матери, с которой у них были не то чтобы холодные отношения, но довольно отстраненные. В истории любви Ирэн и молодого Джолиона есть отголоски романа Голсуорси с Адой Голсуорси, которая сначала была замужем за его кузеном и в браке была очень несчастлива, и т.д. Мне кажется, что любая книга, в которой есть что-то личное, живое и пережитое, уже не может так просто умереть для читателя.
   При всем при этом мы ассоциируем Голсуорси больше с предыдущей эпохой, нежели с модернистами.
   Надо понимать, что Голсуорси в какой-то степени не повезло, как сейчас говорят, с таймингом. Он работал во временном отрезке, когда развивался совершенно иной тип письма. Первая мировая война стала огромным ударом для английской культуры и литературы, не зря именно она для британцев The Great War, Великая война. Мальчики и мужчины погибали целыми деревнями. Если я верно помню статистику, из 10 мальчиков, которые уходили на войну, пятеро погибали, четверо возвращались калеками и только один возвращался живым и более-менее здоровым. Голсуорси в одном из предисловий к какому-то из форсайтовских романов назвал Первую мировую четырьмя годами землетрясений. Внезапно прежний мир кончился, у людей за спиной разверзлась огромная зияющая пропасть. Рухнуло умение говорить и писать по-старому. Поэтому у той же Вулф было стремление схватить, запечатлеть текучий сегодняшний день, потому что в какой-то мере невозможно было думать более длинными, более плотными периодами. Ощущение, что позади у тебя пропасть, а впереди все непонятно — это очень страшно.
   А вот Голсуорси немного в это время не вписался. Он — премодернист и последний викторианец. С 1910 — по мнению Вулф, это год, когда наметился перелом в литературе, — уже ощущается желание чего-то другого. А Голсуорси пишет во многом по-прежнему, как будто он все еще стоит в угасающей викторианской культуре. Конечно, ему важно удержать и зафиксировать вырождение викторианства, умирание вот этого собственничества, укрепленности человека в округлом предметном мире, но он все равно еще во многом говорит на языке этой же эпохи.
   Кстати, «Сага о Форсайтах» — это только первые три романа («Собственник», «В суде» и «Сдается внаем») и две интерлюдии («Бабье лето Форсайта» и «Пробуждение»). А весь цикл о Форсайтах — это три трилогии и еще несколько интерлюдий, точное число уже не вспомню — называется «Форсайтовскими хрониками». И само слово «хроники» отсылает нас, даже если не говорить о средневековье, к литературе XIX века. От этого веет такой старомодностью, что понятно, почему модернисты были недовольны. Что навскидку вспоминается? Есть, например, цикл романов Энтони Троллопа «Барчестерские хроники»: о маленьком городке с его маленькими дрязгами. Еще была, например, такая писательница второго ряда, Маргарет Олифант, у которой был цикл романов, который называется Chronicles of Carlingford — это тоже истории из жизни небольшого городка Кэрлингфорд. То есть «Форсайтовские хроники» — это такой по ощущениям совсем не ХХ век.
   Во-вторых, сама форма толстого книжного сериала, очень характерная для литературы XIX века. Все, что публиковалось, выходило или в томах и полутомах (тонких книжечках), или в журналах. То есть, у читателя XIX века никогда не было толстой книги — вот, как у меня, например, сейчас две части «Форсайтовских хроник» — это два толстых кирпича. Читатель XIX века читал по кусочкам — как сейчас смотрят сериалы. Скажем, «Гордость и предубеждение» — это был роман в трех томах и это был стандартный объем романа, который сохранялся довольно долго. «Мидлмарч» Элиот финально вышел в четырех томах (сначала читатели год получали роман в полутомах, с Рождества 1871-го до Рождества 1872-го). Элиот настояла на увеличении формата, когда поняла, что не укладывается в три. И Голсуорси с его тремя томами саги, в общем-то, не отступает от привычной традиции.
   И наконец, само содержание. Голсуорси — последний певец викторианской эпохи. Это как в «Будденброках» — история вырождения. У Голсуорси то же самое — он следит, как рушится викторианская эпоха, как старое поколение живет с плотным ощущением обладания эпохой, как оно передает это ощущение Сомсу и Сомс, как последний викторианец, наблюдает, как это утекает сквозь пальцы. Тут интересно, как Голсуорси относится в Сомсу, как меняются его взгляды: изначально, в предисловии к первому тому, он говорит про Сомса, что тот unlovable, то есть его нельзя любить, но чем дальше стареет Сомс, тем больше Голсуорси, тоже старея, начинает, если его не понимать, то хотя бы ему сочувствовать. И он не может расстаться с Форсайтами, он все пишет и пишет про них, потому что для него они тоже — связь с той, ушедшей эпохой.
   Семейная хроника в начале ХХ века была жанром универсальным или все же рассчитанным больше на женскую аудиторию, но как ни странно, акцент от общественного к семейному в жанре романа сместился довольно поздно. Если мы вспомним какие-то самые образцовые семейные хроники, то это все будет вторая половина XIX века, ближе к концу — и дальше. «Будденброки» — это 1900, Голсуорси — первый том «Форсайтов» написал в начале ХХ века, Форд Мэдокс Форд и его «Конец парада», где очень много размышлений о сути брака — кстати, абсолютная классика, есть даже сериал с Бенедиктом Камбербэтчем, а сама тетралогия не переведена, позор, — это уже конец 1920-х. Если мы посмотрим на литературу XIX века, то увидим, что там много замкнутого пространства, но это пространство все-таки, чаще всего, город, усадьба и прилегающий к ней мир. Потому что викторианскому писателю было важно взаимодействие человека с обществом.
   При этом общество было закрытое, что понятно. Если вы живете не в Лондоне, а в каком-то небольшом городе, то это совершенно замкнутая экосистема. Путешествия измеряются не часами, а днями, в гости ездят надолго. Поэтому, конечно, писателей интересовало, как устроено общение в таком замкнутом пространстве: об этом «Мидлмарч», «Мельница на Флоссе» Джордж Элиот. Как люди перед этим обществом держат фасад и следят за тем, чтобы фасад не разрушался. Княгиня Марья Алексевна — самый важный персонаж для викторианского писателя.
  Тут нельзя не вспомнить вдовствующую графиню Грэнтем из «Аббатства Даунтон». Она осколок той эпохи. Хотя тут еще мастерство Мэгги Смит — без нее персонаж не получился бы таким колоритным.
   В основе любой литературной истории всегда лежит конфликт. От, я не знаю, измены Ясона Медее, вылившейся в убийство детей, до адского мочилова, которое началось из-за убийства раба в «Саге о Гисли» — без конфликта нет истории. Другое дело, что конфликт можно проработать по-разному. Пользуется ли Голсуорси попсовыми приемами, сказать сложно, потому что если мы снова пойдет в XIX век, то многим писателям ярко выраженный конфликт был попросту нужен. При сериальном механизме выпуска романов ты должен остановиться на захватывающем месте, чтобы читатель ждал продолжения.
   Другое дело, что все зависело от таланта. Уилки Коллинз был идеальный беллетрист — такого уровня развлекательный талант заслуживает восхищения. У Джордж Элиот, если взять, например, ту же «Мельницу на Флоссе», тоже есть и банкротство, и месть, и вражда двух семей, и загубленная репутация юной девицы. У «Саги о Форсайтах» с очевидными, крепкими, сериальными ходами все очень хорошо: тут есть и адюльтер, и изнасилование, и второй роман саги — это вообще по большей части производственный, судебный роман о тонкостях развода. Но если подумать, какой конфликт до сих пор продолжает волновать читателя? Это отношения Сомса и Ирэн. Если бы этот конфликт был решен на уровне обычного развлекательного сериала, ни у кого не возникало бы вопросов. Ирэн плотно занимала бы амплуа несчастной женщины, а Сомс — адского тирана. Но в чем талант Голсуорси?
  Во-первых, Ирэн — это единственный человек, чьих мыслей мы никогда не узнаем. Она такая прекрасная живая статуя, которая показана только извне. Голсуорси, кроме желания запечатлеть чувство угасания эпохи, волнует еще другой важный вопрос — как люди воспринимают красоту, как они ее, грубо говоря, постигают и осваивают. Сомс умеет красотой только владеть. Это характерный мотив, который, кстати, потом часто всплывает в последующей англоязычной литературе. Тут уместно вспомнить роман Антонии Байетт «Обладать», который весь о присвоении красоты, и как ни странно, «Тайную историю» Донны Тартт о том, что красота — это то, что нас пугает.
   Но Сомс, на самом деле, гораздо интереснее Ирэн. Он ведет себя как тиран и собственник, он насилует жену и нанимает детектива, чтобы за ней следить. Но мы постоянно наблюдаем его внутренний монолог, тончайшим образом выписанные переживания, которые, кстати, сближают Голсуорси с современной ему литературной эпохой. Когда мы сталкиваемся с тем адом, который творится у него в душе, с адом, которого он сам не может осознать и побороть, нам становится жаль Сомса. Единственная доступная ему форма любви — обладание. Когда Голсуорси показывает его изнутри — это заставляет читателя его жалеть. Механизм вполне романно-сериальный. Но исполнение мастерское, и это заставляет читателя возвращаться к Голсуорси гораздо чаще, чем к Уилки Коллинзу или другим авторам. Он весь в нюансах. У него нет хороших и плохих — тут всех жалеешь и любишь.
   Это отдельная, большая и интересная тема - это слуги. В современной британской литературе и кино — достаточно вспомнить и «Аббатство Даунтон», и «Госфорд-парк», и роман Кадзуо Исигуро «Остаток дня» — это важная и популярная тема. Понятно, что идея «и крестьянки любить умеют» сильно не свежа, но все же: когда слуга становится так же важен, как его хозяин? В «Саге о Форсайтах» слуг нет. Вулф в том же эссе о миссис Браун пишет: кухарка в викторианское время — это левиафан, который сидит где-то в темноте и не отсвечивает, ее не видно. После 1910-го у нас в литературе появляется горничная, которая начинает жить и двигаться. Понятно, что это все было и в литературе XIX века. Достаточно вспомнить хотя бы Сэма Уэллера из «Пиквикского клуба».
   Если мы вернемся к началу XIX века и посмотрим на романы современниц Джейн Остин и на полпоколения выше — Марии Эджворт, миссис Рэдклиф, Фанни Берни, то увидим, что главная героиня либо сразу аристократка, либо сирота. Если она сирота, то она непременно влюбляется в какого-нибудь графа, лорда, барона и в результате невероятной цепочки событий выясняется, что она на самом деле никакая не сирота, а внебрачная дочь как минимум графа. И тогда два аристократа могут наконец нормально пожениться.
   Почему был так революционен роман «Гордость и предубеждение»? Потому что Элизабет Беннет не оказалась никакой тайной наследницей аристократов, она стоит на социальной лестнице серьезно ниже мистера Дарси и все равно выходит за него замуж. При этом аристократы, кстати, ведут себя в романе как свиньи, а люди с торговым происхождением — нормальные приятные люди.
   Но поначалу слуги даже не рассматривались в романах как герои, они были мебелью в лучшем случае. Потом в романах стали постепенно появляться обычные простые люди, проститутки, падшие женщины, слуги, кучеры, няньки. Но они все равно второстепенные, неглавные герои. Да, Диккенс выводит у себя в романе проститутку Нэнси, но, несмотря на то что она — голубиная душа и всем помогает, все равно она умирает. Она наказана — иначе нельзя. Трагическая судьба — удел проституток, по-другому думать еще сложно.
   С 1910 года начинается постепенный интерес к простому человеку как к герою отдельного романа. Миссис Браун, которую Вулф увидела в поезде, — женщина явно бедная, но которая Вулф заинтересовала и из-за которой она написала это эссе. Вулф говорит — не нужно смотреть на социальные условия, в которых она живет, посмотрите на нее саму как на героиню. И если посмотреть на наше время, то один из принципов неовикторианской развлекательной — и не только — литературы заключается в том, что голоса обретают второстепенные персонажи. Например, «Багровый лепесток и белый» Мишеля Фейбера. По атмосфере это типичный Диккенс, помноженный на отчеты Генри Мейхью. Но его главная героиня — проститутка. И в конце у нее все хорошо, она не погибает в канаве в назидание юным леди. У Диккенса так быть не могло. Получают голоса слуги, геи, дети, инвалиды — все бессловесные существа.
И то, что мы сейчас видим в «Аббатстве Даунтон» — это все та же попытка сделать героями людей более понятных массовому зрителю. Все прекрасно понимают, что, родись ты в XIX веке, ты не была бы герцогиней, а с высокой долей вероятности вставала бы в 5:30 утра и натирала полы.
Феллоуз же вообще как-то очень архаичен в приемах и при этом совершенно современен.
То, что делает Феллоуз — это ностальгия по утраченному золотому времени. Потому что, конечно, и у аристократов все было не так картинно, и слуги не были такими симпатичными людьми.
   В 1968 году был опубликован мемуар некой Маргарет Пауэл, она родилась в 1902 или 1903 году и почти всю свою жизнь работала служанкой. Она рассказывает, как все было устроено. И это читается посильнее любого «Аббатства Даунтон». Феллоуз, кстати, у нее много взял. Например, она рассказывает про лакея, который вместе с другой служанкой против господ строит какие-то козни. Был лакей, который спал одновременно с хозяйкой и хозяином. При этом Пауэлл пишет о своих хозяевах без придыхания, честно рассказывая о том, как слуг держали в черном теле. Если почитать, как она пришла работать в 13 лет и училась всему под пинками, это все будет не так конфетно, как у Феллоуза.
   Знаете, как у среднего русского читателя есть тоска по хрусту французской булки. По эпохе, когда у нас не было каких-то особенных внутренних раздоров: батюшка царь Александр III, на санях катаемся с баранками, Фандорин, зеленое сукно, барышни устраивают суаре — это все мало имеет отношение к действительности, но об этом приятно читать, и это вызывает чувство, что когда-то были времена, когда было хорошо. И Феллоуз эксплуатирует ровно то же чувство.
   У англичан оно еще сильнее, чем у нас. У нас в 1917 году рухнула литература. А у них — выжила. Они после Первой мировой войны стремление к золотой утраченной Англии постоянно проговаривали и прописывали как какую-то незакрытую травму. Даже Агата Кристи — за что мы ее так любим? Не столько за сюжеты, сколько за вздохи ее разных пожилых героинь: «ах, раньше у нас была дюжина слуг и три садовника, а теперь мы так обеднели, что можем позволить себе только одного садовника» — вот за это. За твид, яблоки, ветшающие поместья. Нам это кажется умилительным, у англичан это болит до сих пор.
   И Феллоуз работает с этой незакрытой травмой, даже в мелочах. Вот, например, почему Аббатство Даунтон именно аббатство. Это значит, что они очень старые аристократы. Во время Реформации Генриха VIII были разрушены монастыри. Осталась земля, много земли, потому что монастыри были богатые, осталась монастырская десятина, которую кто-то должен был собирать. Свято место пусто не бывает, и кто подсуетился, тот их и занял, выкупил, получил в дар и т.д., — конечно, богатые придворные. И вот, слово abbey говорит о том, что на этом месте знать с XVI века сидит и собирает десятину вместо стоявшего тут аббатства. Англичанину это слово говорит очень много: старый дом, старые традиции.
   С одной стороны, Феллоуз все это берет: известные сюжеты, аббатство в названии, прекрасную старушку-графиню, которая выражается как героиня Вудхауза, в которой сошлись все его тетушки Агаты разом. С другой — всех этих прекрасных слуг, которые близки и понятны массовому зрителю, но поданы в очень ностальгическом ключе. Там есть дворецкий, которых их всех строит и дико предан хозяевам — такого на самом деле, конечно, не было. А если и было, то заканчивалось очень трагично. И роман Кадзуо Исигуро «Остаток дня» — на самом деле об этом, о такой жуткой степени самоотречения, которая мешает жить.
   Конечно, если прочертить какую-то линию от Голсуорси к Феллоузу, она будет довольно условной. Голсуорси классом, мастерством и просто всем выше, лучше и мощнее Феллоуза и при этом очень понятен читателю, и этой любовью не нужно пренебрегать, конечно. Кому-то, какому-то читателю, может, более близок и Феллоуз с его сахарными сентиментальными штуками и сериальностью, которая совсем не сработала в его романах, но прекрасно ложится на визуальный ряд. Кстати, еще был такой очень популярный британский сериал о слугах и хозяевах «Upstairs, downstairs», шел в 1970-х. Его просто обожали, улицы, что называется, пустели, когда он шел. И Феллоуз ловит британцев еще на этой любви, грубо говоря, строчит фанфик по тому, что до сих пор мило и дорого.
    Но Голсуорси, конечно, при всей его устремленности в ушедшую эпоху, все равно создал — в отличие от Феллоуза — что-то принципиально новое. Без него, наверное, не было бы такой любви читателя к большому семейному роману, не было бы вот этого эталона семейной саги, на который потом — вольно или невольно — ориентировалась дальнейшая беллетристика. Голсуорси можно читать, Голсуорси можно смотреть — ничего от этого не теряется. Когда, кстати, в 1967 году в день столетия Голсуорси показывали экранизацию «Форсайтов», у британцев было какое-то рекордное количество просмотров, в этот день буквально вся Британия прилипла к телевизору.
Подводя итоги: Голсуорси многое дал британской литературе, а Феллоуз просто умело эксплуатирует уже имеющееся, и если Голсуорси прекрасно может существовать без Феллоуза, то вот Феллоуз без условных Голсуорси, Исигуро и Форда — конечно нет.

Источник: https://lenta.ru/articles/2017/08/14/galsworthy/

понедельник, 7 августа 2017 г.

Музей «Братьев Карамазовых» откроется в Старой Руссе летом 2018 года

А прогулки по городу превратятся в литературные экскурсии по местам из романа.
Почти 30 лет сотрудники дома-музея Достоевского в Старой Руссе собирали предметы быта середины XIX века, чтобы создать в городе музей романа «Братья Карамазовы». Уже практически готова обстановка дома Фёдора Павловича – кабинет и приёмная и найдена раритетная кровать для комнаты Екатерины Ивановны.
Будущий музей «Братьев Карамазовых» – не только статичная экспозиция. Это (отличная новость для почитателей Достоевского!) выстроенный пешеходный маршрут по местам действия романа. Готовится интерактивная карта, с помощью которой можно будет путешествовать по Старой Руссе (Скотопригоньевску) «Братьев Карамазовых». Сейчас такую прогулку можно совершить только самостоятельно: на некоторых домах висят мемориальные доски с пояснениями, какие герои романа здесь жили.
Старую Руссу исследователи творчества Достоевского называют «городом братьев Карамазовых», прототипом провинциального Скотопригоньевска. Именно здесь классик написал многие главы всемирно известного романа.
Сейчас фанаты творчества Достоевского посещают в Старой Руссе дом-музей Достоевского, где писатель проводил лето со своей семьёй и работал над «Бесами», «Подростком», пушкинской речью и выпуском «Дневников писателя».

понедельник, 31 июля 2017 г.

📌📌📌[Независимая оценка качества услуг]



Друзья! 
Просьба оценить качество услуг библиотек города. Заходите на сайт, отвечайте на вопросы. Заранее благодарны всем! 

http://lib-revda.ru/637/753/

Работы финалистов конкурса «Новая детская книга» выложены в общий доступ для чтения и голосования.

Хотите бесплатно почитать самые свежие детские книги?
Одиннадцать сказок для самых маленьких, десять фантастических – в прямом и переносном смысле – романов для тех, кто постарше, и десятка потрясающих циклов иллюстраций для всех, кто в душе ребёнок. «Новая детская книга» объявила шорт-лист. Всё можно смотреть, читать и не забывать голосовать. 
Читать книги и голосовать за них можно здесь, а рассматривать иллюстрации (действительно волшебные!) следует по этой ссылке
В финал «Новой детской книги» вышла 31 заявка из 4932, поступивших на конкурс, а конкурс на попадание в шорт-лист составил 159 заявок на место. В этом году оценит работы и выберет победителя экспертное жюри, в составе которого поэт и переводчик Марина Бородицкая, поэт Андрей Усачёв, писатели Мариам Петросян, Андрей Лазарчук, Алексей Пехов, Елена Бычкова, Наталья Турчанинова, журналисты и обозреватели, иллюстраторы Лев Каплан, Антон Ломаев, Евгений Антоненков и другие.
Параллельно работает «народное голосование» конкурса, где выбрать любимую книгу может каждый из нас. Церемония подведения итогов конкурса и награждения победителей состоится 28 сентября в Российской государственной детской библиотеке.
«Новая детская книга» – ежегодный конкурс в области детской и юношеской литературы. Он был учреждён издательством «Росмэн» в 2009 году. На конкурс рассматриваются ранее не публиковавшиеся рукописи, написанные на русском языке. С 2015 года существует также номинация для художников «Новая детская иллюстрация». Главным призом конкурса «Новая детская книга» является контракт с издательством «Росмэн». В своё время из «Новой детской книги» выросла известная фэнтези-сага «Часодеи» Натальи Щербы, главные призы получали и такие теперь уже известные писатели, как Ая Эн и Анна Никольская.


понедельник, 24 июля 2017 г.

Начался прием заявок на конкурс "Горю поэзии огнем"

Свердловская региональная молодежная общественная организация «МАЙ» объявила о старте сбора заявок на участие в V Литературном конкурсе «Горю Поэзии огнем». Главный приз — издание собственного сборника стихов. Кроме того, будет выпущен один общий сборник с произведением каждого участника.
Литературный конкурс проводится в трех возрастных категориях: младшая (от 6 до 12 лет), средняя (от 13 до 18 лет) и старшая (от 18 до 35 лет). В каждой категории жюри выберет трех лауреатов, которые получат ценные призы.
В жюри конкурса входят профессиональные литераторы, критики, журналисты, филологи и редакторы литературных объединений.
«Главная цель проведения конкурса — это создание площадки для самореализации начинающих поэтов. «Писать в стол» — это, конечно, неплохо. Но стихи должны находить своего читателя. Именно поэтому в итоговом сборнике будут опубликованы стихи каждого участника «Горю поэзии огнем». Ведь судить о том, чьи стихи достойны внимания, а чьи нет, могут только читатели и время», — говорит руководитель молодежной организации «МАЙ» Гузель Аиткулова.
Заявки принимаются до 10 октября по электронному адресу gpo2017@may-ekb.ru.

четверг, 20 июля 2017 г.

Успеть до 25

Российская государственная библиотека для молодежи запустила онлайн-флешмоб #прочитатьдо25 о книгах, которые нужно успеть прочитать, пока не исполнилось 25 лет.
Организаторы флешмоба хотят выяснить, какие книги помогают молодым россиянам в поиске себя, оказывают влияние на становление личности и оставляют неизгладимое впечатление на всю жизнь.
Для того чтобы принять участие в акции, нужно:
выложить в одну из социальных сетей (инстаграм, фейсбук, «ВКонтакте» или твиттер) фотографию или видео о книге, которую стоит обязательно прочитать до 25 лет;
указать в тексте публикации «Участвую в социальном флешмобе Российской государственной библиотеки для молодежи»;
поставить к посту специальные хештеги #прочитатьдо25 и #ргбм;
передать эстафету троим своим друзьям, отметив их в публикации (при этом аккаунты должны быть открытыми).
«У нашего флешмоба есть и практическая цель — посмотреть, что читает молодежь и что молодые советуют читать сверстникам. Ведь все хорошо представляют, что такое детская литература, какие книги читают тинейджеры (до 15 лет). А вот что важно прочитать в 16—18 лет, а затем и в студенческие годы? Какие книги влияют на мировоззрение, помогают в процессе взросления, становления личности — это и интересно выяснить, особенно у тех, кто совсем недавно был в этом возрасте или до сих пор остается в нем», — рассказала руководитель отдела спецпроектов РГБМ Екатерина Васильева.
В конце сентября сотрудники библиотеки проанализируют посты и представят итоги флешмоба на Общероссийской научно-практической конференции «Геометрия книжного пространства молодежи».

вторник, 20 июня 2017 г.

Роберт Рождественский: «Писал о том, во что верил»

20 июня исполнилось бы 85 лет поэту Роберту Рождественскому.

«Нас мало, нас, может быть, четверо» - это написал поэт Андрей Вознесенский.
Написал он о себе, Евгении Евтушенко, Белле Ахмадулиной и Роберте Рождественском. Эта «четвёрка» поэтов стала символом поколения шестидесятников в поэзии.

Вера и... стыд
  Все они родом из 30-х. То было поколение романтиков и идеалистов. И Роберт Рождест­венский из них едва ли не самый большой романтик и идеалист, на всю жизнь сохранивший верность «флагу цвета крови моей».
   В ­1979 году он получил Гос­премию СССР за поэму «210 шагов» - длина пути к Мавзолею. Он автор «Письма в XXX век» - с хвалой Ленину. Супруга Роберта Ивановича Алла Киреева писала: «Многие считают, что он был куплен советской властью, но на самом деле Роберт просто искренне верил в коммунизм». А это уже сам поэт в одном из интервью: «Я не скрываю, я тогда был верующим - верующим Сталину, в Сталина. Это была именно Вера - со своими святыми, мучениками, заповедями. Мы были счастливы счастьем незнания. Потом, узнав, я ужаснулся. Отрёкся бы от «Реквиема» и «210 шагов»? Я этими стихами ничего не добивался. К диссидентам себя не причисляю: писал о том, во что верил». «А я писал, от радости шалея, о том, как мудро смотрят с Мавзолея на нас вожди «особого закала» (я мало знал. И это помогало). Я усомниться в вере не пытался. Стихи прошли. А стыд за них остался» - это тоже Рождественский. Очень немногие сумели - нет, не покаяться и не отречься! - признаться и в одержимости верой, и в этом обжигающем чувстве стыда…

«Совпали на 40 лет»
   «В душе угадал... Да не всё на бумаге случилось». Эти строки напишет в последние годы жизни популярнейший поэт эпохи. Его книги выходили многомиллионными тиражами. Его песни знал весь Союз. «Я, ты, он, она, вместе - целая страна» - Рождественский умел рифмовать афоризмами, лозунгами. Он сумел зарифмовать эпоху. Он был поэтом читаемым, любимым, народным. Без его разудалой свадьбы, которая «пела и плясала», редко обходятся и по сей день брачные пиры. Его стремительная «Погоня» из «Неуловимых мстителей» звучит азартно и сегодня. Кстати, и «Куплеты шансонетки» в исполнении Людмилы Гурченко: «Увозил меня полковник за кордон, был он бледен, как покойник, миль пардон», и «Спрячь за высоким забором девчонку» Яшки-цыгана всё из тех же «Неуловимых» - тоже Роберт Рождественский.
   Он умел писать чеканно, монолитно и проникновенно. И о любви к Родине, и о любви к женщине. Его любовная лирика, обращённая к супруге, которую он всю жизнь обожал, - это большая Поэзия, страстная и целомудренная, чувственная и нежная. «Мы совпали с тобой, совпали... Как  слова совпадают с губами. С пересохшим горлом - вода. Мы совпали, как птицы с небом. Как земля с долгожданным снегом…» Они «совпали» более чем на 40 лет.
   Вообще последние стихи Рождественского едва ли не самые пронзительные, очень личные: «Тихо летят паутинные нити. Солнце горит на оконном стекле. Что-то я делал не так; извините: жил я впервые на этой земле. Я её только теперь ощущаю. К ней припадаю. И ею клянусь. И по-другому прожить обещаю. Если вернусь... Но ведь я не вернусь».

Стал «сыном полка»
   «Родился я в селе Косиха. Дождливым летом. На Алтае». И звали тогда, в 1932-м, будущего крупнейшего советского поэта, лауреата премии Ленинского комсомола и Госпремии СССР Роберт Станиславович Петкевич. Робертом его назвали в честь Роберта Эйхе, революционера, одного из отцов коллективизации и раскулачивания, массовых политических репрессий и «чисток», расстрелянного в 1940-м. Отчество и фамилия будущему поэту достались по отцу - поляку Станиславу Петкевичу, из семьи ссыльных, служившему в ОГПУ-НКВД. И делавшему это, видимо, с искренней верой. Спустя пять лет, в самый «расстрельный» 1937-й, отец оставил семью, из органов уволился, ушёл на войну - финскую. Погиб в 1945-м. Мать снова вышла замуж - за Ивана Рождественского, давшего Роберту свою фамилию. Для чего так подробно обо всём этом? Да вот кричал же 30-летнему поэту Н. Хрущёв на знаменитой встрече с интеллигенцией в 1963-м: «Рождественский, пора вам встать под знамёна ваших отцов!» Тогда о поэте как бы забыли. И он вынужденно - не печатали! - на год уехал в Киргизию, где перебивался переводами национальных поэтов.
   «Мальчишка, затравленный войною», - писал он о себе. И ещё о том, как после смерти воспитывавшей его бабушки (родители на фронте, пришлось даже год побыть в детприёмнике) за ним приехала мама и повезла с собой на фронт, оформив как «сына полка», чтобы разрешили оставить в части, в сшитой специально гимнастёрке - ею мальчик гордился особо. Гордился и отцом: первое стихотворение 9-летний поэт посвятил ему («С винтовкой мой папа уходит в поход...»).
   Позже Роберт Иванович скажет о своём поколении: «В любом из нас клокочет революция. Единственная. Верная. Одна».
Эта искренность более всего ценна в Рождественском. Его ненатужный, не пафосно-парадный патриотизм, не «барабанный», не официозно-«розовый» оптимизм. Острое чувство памяти, Родины. Его  «Реквием» в память обо всех погибших в Великую Отечественную войну будет читать и слушать в «Минуту молчания» 9 Мая ещё не одно поколение. Поэма эта как будто вся из лозунгов: «Помните! Через века, через года - помните!», «Это нужно - не мёртвым! Это надо - живым!» - настояна на боли, горечи, слезах. А чего стоит эта молитва матери о сыне-бойце в одной из глав! «Отзовись, моя кровиночка! Маленький. Единственный…»
    Рождественскому было о чём жалеть, душой болеть в своей стране с её страшным прош­лым. Было что ненавидеть. Но было и чем гордиться!  «Может быть, всё-таки мне повезло, если я видел время запутанное, время запуганное, время беспутное... А люди шагали за ним по пятам. Поэтому я его хаять не буду... Все мы - гарнир к основному блюду, которое жарится где-то Там».
     Именно эту честную любовь к Родине, пусть и принёсшую чувство вины, прозрения, разочарования, поэт «завещал» в «Письме в ХХХ век». И ещё - «всю эту землю без границ». «Всё начинается с любви» - тоже из  Рождественского: «Двое - и небо тысячевёрстное. Двое -  и вечность! И звёзды в глаза…»
  «Не надо быть взрослым - надо быть счастливым», - писал Рождественский, храня в себе всю жизнь как едва ли не лучшее воспоминание о 9 мая 1945 года  на Красной площади. Хочется верить, что поэт действительно был счастлив. По-настоящему. В поэзии, в семье, в дочерях, в любви, в признании и верности читателей. Ведь последние его строки светлы и пронизаны любовью, приятием всего в жизни и её конечности: «Мои бесконечно родные, прощайте! Родные мои, дорогие мои, золотые, останьтесь, прошу вас, побудьте опять молодыми!.. Живите. Прощайте...»



Источник: http://www.aif.ru/culture/person/robert_rozhdestvenskiy_pisal_o_tom_vo_chto_veril