среда, 24 мая 2017 г.

"Боль моя..."

    Жизнь в России всегда - во все времена после откровений Кирилла и Мефодия - была литературоцентричной. Молодые поэты 50-х, ставшие в истории "шестидесятниками", ощущали это в высшей степени остро. Как сказал бы Томас Элиот, они "верили в дворянские привилегии слова". Правда, слово их было обращено к самым широким демократическим массам. Их площадной, стадионной известности завидовали многие поэты старших поколений, чаще всего скрывавшие эту зависть под эстетическим высокомерием. Путь к публике через произнесенное эстрадное слово, бесспорно, требовал - не стоить кривить душой - броского упрощения, доступной метафоры. Неслучайно поэтические строки Роберта Рождественского, Евгения Евтушенко, Андрея Вознесенского, Беллы Ахмадулиной так успешно становились популярными, любимыми песнями. Но мало кто отрицал их право называться поэтами. Они хотели прижизненной славы - и они ее добились. Хотя выросли, осененные пастернаковской строкой: "Быть знаменитым некрасиво". Сегодня можно по-разному толковать их человеческие и поэтические отношения, но они были связаны не только общей судьбой во времени и пространстве, но чем-то куда большим, сущностным.
   Как писал М. Бахтин, "всякая лирика жива только доверием к возможной хоровой поддержке", ее бытие возможно "только в теплой атмосфере, в атмосфере (...) принципиального звукового неодиночества". Они могли сближаться или расходиться друг с другом, но не могли друг от друга освободиться. Неслучайно Алла Киреева, с которой Рождественский - со студенческих лет - прожил всю свою жизнь и которой было за что обижаться на Евтушенко, вынуждена была признать, что "Роберт и Евгений очень зависели друг от друга, интересовались друг другом". Разумеется, на страницах аксеновской "Таинственной страсти", как и в сериале, снятом по этому роману Владом Фурманом, все отношения "шестидесятников" выглядят совсем не так, как в реальной жизни, где все было драматичнее и обыденнее одновременно. Но это большое московское литературно-художественное общежитие сыграло в жизни каждого из них, безусловно, важную роль.
   У настоящих поэтов есть только год рождения, года смерти у них нет
Но при этом каждый оставался самим собой - наедине со всеми. Быть может, больше других это касалось Роберта Рождественского, который умел сохранять дистанцию одиночества в любой большой компании. Так мне казалось, когда я услышал, прочитанные им стихи впервые, кажется, в 1977 году. Это ощущение осталось и поныне. Быть может, потому, что он слегка заикался, он казался сосредоточеннее других своих сотоварищей по сцене, видимо, боялся сбиться со стихотворного ритма. При этом он заразительно смеялся и не боялся самоиронии. Впрочем, он не обижался и на пародии, которыми его по существу утверждали в классиках. "В мире нет еще такой/Стройки/, В мире нет еще такой/ Плавки, Чтоб я ей не посвятил/Строчки/Чтоб я ей не уделил/Главки!" Он ответит Леониду Филатову, как и всем нам, почти через пятнадцать лет: "Положу бинты,/где сильнее жжет./Поперек души/положу бинты".
Роберт Рождественский не был баловнем судьбы, хотя многим казалось, что он умеет играть в игры с властью и выигрывать. И дело не в том, что его безжалостно разругал Н.С. Хрущев во время знаменитой встречи с писателями за стихотворение "Да, мальчики", призвав встать под "знамена отцов". И даже не в том, что секретарю ЦК КПСС И.В. Капитонову категорически не понравилось "Утро", - тогда Рождественскому пришлось срочно уехать в Киргизию, где он перебивался случайными заработками, переводя местных поэтов. Труднее всего было уже в более поздние времена, когда он в 1976 году стал секретарем Союза писателей СССР и ему приходилось играть во все ритуальные игры того времени. Именно тогда он напишет: "Может, самый главный/стимул жизни/, в горькой истине/, что смертны/мы". Роберт Иванович признавался близким, что понимание многих вещей, связанных с трагическими страницами советской истории, приходило к нему после разговоров с бывшими "сидельцами" - от Варлама Шаламова до Александра Солженицына. И это было трудное - трагическое - постижение не только истории своей страны, но и собственной истории. Наверное поэтому, когда его уже в перестроечные времена пригласили в ЦК КПСС и предложили возглавить журнал "Огонек", он не решился этого сделать и предложил на это место Виталия Коротича. Он был честен с самим собой - у него не было ни душевных, ни физических сил. Его боль никогда не покидала его. Наверное, она и предопределила его судьбу. "Будем горевать в стол./Душу открывать в стол.../Будем сочинять в стол.../И слышать из стола стон..."
     Роберт Иванович Рождественский был в высшей степени достойным русским человеком и удивительным поэтом, строки которого хочется перечитывать и сегодня, почти через четверть века после его ухода. Наверное, он был прав - у настоящих поэтов есть только год рождения, года смерти у них нет.



воскресенье, 14 мая 2017 г.

Скарлетт О`Хара. Особые приметы

80 лет назад, 3 мая 1937 года, американская писательница Маргарет Митчелл получила одну из престижнейших американских наград в области литературы и журналистики — Пулитцеровскую премию — за свой роман «Унесенные ветром». История жизни богатой южанки Скарлетт О`Хары, рассказанная на фоне Гражданской войны в США конца XIX века, покорила читателей. Роман был переведен на 37 языков, а в 1939 году произведение было экранизировано. Советский зритель смог увидеть картину спустя 30 лет после премьеры. В СССР книгу выпустили только в 1986 году.
Смотрите в инфографике особые приметы Скарлетт О` Хары.


среда, 10 мая 2017 г.

Вы звери, господа

Три книги о Второй мировой войне и холокосте

Документальная хроника оккупации Варшавы и Парижа во время Второй мировой и эксперименты доктора Йозефа Менгеле, описанные его пациентами, в обзоре книжных новинок.








Диана Акерман «Жена смотрителя зоопарка» (перевод Е. Королевой, изд-во «Азбука»)
Антонина Жабинская, жена организатора и первого директора Варшавского зоопарка Яна Жабинского могла бы войти в историю литературы кем-то вроде польского Джеральда Даррелла. Во всяком случае у нее было для этого все: любовь к животным, наблюдательность, чувство юмора и литературный талант.

По ее гостиной бегали одомашненые детеныши рыси, которых она собственноручно выкормила из бутылочки, барсук жил в ее доме на правах кота, она умело принимала роды у жирафини и слонихи и ловко улаживала конфликты в семействе макак. И даже семейным прозвищем ее старшего сына Рышарда было имя Рысь. А муж Ян отмечал, что Антонина обладает «поразительным и весьма специфичным даром, редчайшей способностью наблюдать и понимать животных, это какое-то шестое чувство». Все увиденное Антонина Жабинская аккуратно заносила в дневник.

Но обстоятельства сложились таким образом, что ее дневник стал не столько занимательным чтением для любителей животных, сколько основой для документального романа о том, как жила семья Жабинских, подведомственный им зоопарк и шире — Варшава во время оккупации нацистами. Как зоопарк был разрушен бомбардировками, а потом редких животных под предлогом спасения перевезли в зоопарки Германии, а более распространенных расстреляли пьяные гитлеровские офицеры в качестве развлечения.

Как Жабинские сначала превратили руины зоопарка в свиноферму, а потом в огород, не потому что им так уж хотелось снабжать продовольствием оккупантов, а потому что таким образом они могли дать кров и пищу своим знакомым евреям. Как Ян Жабинский выводил из гетто взрослых и детей и спас в общей сложности порядка 300 евреев, за что после войны (как и его жена) получил титул Праведника мира.

Обо всем этом американка Диана Акерман написала биографический роман «Жена смотрителя зоопарка». Скорее известная как популяризатор, чем как оригинальный прозаик, Акерман, выдала не столько художественное произведение с ярко выраженным авторским стилем, сколько разношерстную сбивку фактов, основанную на дневниковых записях четы Жабинских и других документах. Но это тот случай, когда красноречивость поступков героев повествования искупает невыразительность авторского голоса.

Элен Берр «Дневник. 1942-1944» (перевод Н.Мавлевич, изд-во «Albus corvus / Белая ворона»)
Уже невозможно каждое новое свидетельство о холокосте называть «дневником Анны Франк», но они неизбежно близки. Элен Берр родилась в 1921 году в Париже в старинной французской семье еврейского происхождения. Прадед Элен, Морис Леви, президент Академии наук, был сотрудником кабинета премьер-министра Франции Леона Гамбета, а прабабка, Анриетта Сэ была сестрой Жермена Сэ, врача императора Наполеона III.

В 1942 году, когда девушка начинает вести свой дневник, она посещает лекции в Сорбонне, пишет диплом по английскому языку и литературе и радуется тому, что поэт Поль Валери подарил ей сборник своих стихов с дарственной надписью. Также, разумеется, Элен влюблена, но кажется, не так сильно, как ее воздыхатель. И она, конечно, много размышляет и даже несколько страдает по этому поводу. Иными словами, она обычная образованная девушка. Но очень скоро дневник заполнится совсем другими свидетельствами и размышлениями.

О том, носить ли желтую звезду или нет. Лишь прикалывать ее к одежде или пришивать накрепко. Как носить этот знак: с высоко поднятой головой или избегая смотреть в глаза прохожим. Что такое слышать за спиной: «Смотрите — еврейка!» Как это — ездить в отдельном вагоне не для всех, а сугубо для евреев. Не иметь возможности сходить в магазин, потому что евреям это теперь запрещено.

В ноябре 1942 года обстановка в Париже становится настолько невыносимой, что Элен бросает вести дневник. Но спустя 10 месяцев начинает снова ровно по той же причине, почему перестала. Чтобы рассказывать о том, что происходит вокруг: «Каждый день, каждый час творится все то же: одни люди страдают, а другие не знают и даже не представляют себе этих страданий, даже не могут вообразить, какое страшное зло человек способен причинить другому человеку. И вот я берусь за этот тяжкий труд — рассказать».

Она рассказывает, как арестовывают отца, как спасает еврейских детей, чьи родители были депортированы, как круг сжимается и они больше не свободные граждане в свободном городе. Элен и ее родители не переживут войну. Отец попадет в лагерь Аушвиц-III — Моновиц, где будет убит врачом-антисемитом. Мать погибнет в газовой камере. Сама Элен в апреле 1945 года да пять дней до освобождения лагеря англичанами будет до смерти забита охранницей из-того, что не смогла выйти на перекличку (у девушки был тиф).

Останется только дневник, который она по частям отдавала на хранение кухарке, работавшей в их семье. Та после смерти Элен передала записи ее жениху. На французском текст будет опубликован в 2008 году с предисловием классика французской литературы, а с 2014 года еще и лауреата Нобелевской премии Патрика Модиано. Это же предисловие открывает и русскоязычное издание.

Аффинити Конар «Mischling. Чужекровка» (перевод Е.Петровой, изд-во «Азбука»)

В той части книги Дианы Акерман «Жена смотрителя зоопарка», где рассказывается об экспериментах нацистов по восстановлению расовой чистоты, есть обширное примечание, сообщающее о деятельности Йозефа Менгеле, прозванного «Ангел Смерти из Освенцима». В частности, там приводится такое свидетельство: «Когда прибывали новые узники, охранники ходили вдоль рядов, выкрикивая "Zwillinge, zwillinge!", выискивая близнецов для изуверских опытов Менгеле. Любимой темой его исследований было изменение цвета глаз, и на одной из стен его кабинета была выставлена коллекция глаз, извлеченных хирургическим путем, нанизанных на булавки, словно коллекция бабочек».

Собственно, 12-летние Перль и Стася, героини «Чужекровки», и станут подопытными zwillinge доктора Менгеле. Им пообещают, что за хорошее поведение и разрешение проводить над собой опыты их матери разрешат рисовать, а деду плавать в бассейне (надо говорить, что обещания будут выполнены в особой извращенной форме?). И девочки, конечно, согласятся. Перль в отчужденной манере, а младшая Стася решит пойти на некоторую хитрость и сделать вид, что она очень увлечена экспериментами доктора, тоже хочет стать врачом и готова начать учиться прямо сейчас (в результате наблюдательность и сноровка девочки поможет ей позже спасти новорожденного младенца).

Роман — художественный дневник лагерных будней, рассказанный от лица двух девочек. Рассказанный по-детски отстраненно спокойно. Без слез, без истерик, почти без осознания того, что происходящее с ними по-настоящему ужасно. Равно как спокойная доброжелательная манера, с которой, по свидетельствам очевидцев, Менгеле общался с теми, над кем производил опыты, вступает в диссонанс с тем, что он делал, так повествовательная манера девочек усиливает впечатление от производимых ежечасно зверств: выколотых глаз, проколотых барабанных перепонок, разрезанных без наркоза животов. Перль и Стася — Гензель и Гретель в пряничном домике ведьмы. Разница только в том, что домик и ведьма — настоящие.

Не менее страшно выглядят искаженные эмоциональные связи, которые возникают между медицинским персоналом и пациентами (до формулировки «стокгольмский синдром» еще несколько десятков лет, но это он), между детьми, потерявшими свою пару, между разными парами близнецов за место в лагерной иерархии, детское желание убить своих мучителей. И когда война уже останется позади, выжившие еще долго будут лечить не только физические, но и душевные раны.


понедельник, 10 апреля 2017 г.

«Чудо по имени Белла». Как Ахмадулина покоряла мужчин

     10 апреля одной из самых ярких представительниц поколения поэтов-шестидесятников Белле Ахмадулиной могло бы исполниться 80 лет.
   Имя Беллы Ахмадулиной — один из символов поэтического бума 1960-х годов. Наряду с Робертом Рождественским, Андреем Вознесенским, Евгением Евтушенко, она покоряла публику своими стихами в Политехническом, на стадионах, площадях.
   Сама Белла никогда не называла себя поэтессой, только — поэтом, и стала она им очень рано. Когда девушке было всего 18 лет, журнал «Октябрь» опубликовал её строки: «Голову уронив на рычаг, крепко спит телефонная трубка». А в 22 года она написала своё самое знаменитое произведение:
По улице моей который год
Звучат шаги — мои друзья уходят.
Друзей моих медлительный уход
той темноте за окнами угоден.
    Многие советские критики считали изящную поэзию Беллы «старомодной», «пошлой», «банальной», однако у простых читателей, уставших от идеологической литературы, она сразу завоевала популярность.
   Девушке, чей творческий путь пришёлся на время, когда творили такие корифеи, как Борис Пастернак, Анна Ахматова и Владимир Набоков, нужно было ещё доказать право на звание поэта. Но для талантливой Беллы это не составило труда. В Литературном институте имени Горького, куда поэтесса поступила в 19 лет, она стала звездой — все мечтали поближе познакомиться с юным дарованием. Поэтесса покоряла окружающих не только своими стихами, особой манерой чтения, но и самоуверенностью. Поэт и прозаик Кирилл Ковальджи о студентке Белле вспоминал: «Словно эта девушка уже знала, кто она такая и какое место ей уготовано в русской поэзии».
Стихотворения чудный театр,
нежься и кутайся в бархат дремотный.
Я ни при чём, это занят работой
чуждых божеств несравненный талант.
   О том, что поэзия Беллы войдёт в историю отечественной литературы, никто и не сомневался: сам Иосиф Бродский называл поэтессу «несомненной наследницей лермонтовско-пастернаковской линии в русской поэзии». Поэт и драматург Павел Антокольский, восхищаясь талантом юной девушки, в своих стихах восклицал: «Здравствуй, Чудо, по имени Белла!». А знаменитый циркач Леонид Енгибаров любил повторять: «Беллочка, на всем белом свете есть только два трагических клоуна — ты и я».
    Однако уже на третьем курсе звезду института отчислили. В официальных документах значилось, что студентку исключили из вуза за неуспешную сдачу экзамена по марксизму-ленинизму, на самом же деле Белла отказалась поддержать травлю Бориса Пастернака.
    Пройдёт время, и девушка восстановится на курсе, чтобы окончить институт с красным дипломом. Но после продолжит высказываться в поддержку преследуемых властями советских диссидентов: Андрея Сахарова, Льва Копелева, Георгия Владимова, Владимира Войновича... Её заявления в их защиту публиковались в «Нью-Йорк таймс», передавались по «Радио Свобода» и «Голосу Америки». Но за свои слова Белле пришлось заплатить высокую цену — её произведения перестали печатать.
«Любовь и есть отсутствие былого»
Не секрет, что Белла была настоящей королевой среди мужчин поэтов-шестидесятников: её уважали, а многие и вовсе были влюблены. Сама поэтесса на этот счёт никогда не заблуждалась и, зная себе цену, не упускала возможности пококетничать. Как результат — три официальных брака и множество романов.
Ни слова о любви! Но я о ней ни слова,
не водятся давно в гортани соловьи.
Там пламя посреди пустого небосклона,
но даже в ночь луны ни слова о любви!
     Первый брак Беллы длился всего три года, но до сих пор его не перестают обсуждать. Со своим супругом Евгением Евтушенко молодая девушка познакомилась ещё в институте, о чём известный поэт оставил восторженные воспоминания: «Белла поражала, как случайно залетевшая к нам райская птица, хотя носила дешёвенький бежевый костюмчик с фабрики “Большевичка”, комсомольский значок на груди, обыкновенные босоножки и венком уложенную деревенскую косу, про которую уязвлённые соперницы говорили, что она приплётная. На самом деле равных соперниц, во всяком случае, молодых, у неё не было ни в поэзии, ни в красоте. В её ощущении собственной необыкновенности не таилось ничего пренебрежительного к другим, она была добра и предупредительна, но за это её простить было ещё труднее. Она завораживала. В её поведении даже искусственность становилась естественной».
Тогда о бурном романе Беллы и Евтушенко знали все, а они даже не пытались скрывать свои многочисленные ссоры. Оказывается, Евтушенко излишне ревновал жену к поклонникам и относил соседской козе цветы, которые дарили жене на творческих вечерах. Но и Белла была далеко не ангелом, Марина Влади часто сравнивала её характер с погодой в Бретани: утром дождик, через десять минут глаза слепит солнце, потом вдруг буря и снова тишина.
    Как вспоминал позже Евтушенко, между ними не было ссоры, из-за которой они развелись — однажды их любовь «просто исчезла». А всего через пару месяцев у поэтессы было новое увлечение. На этот раз её выбор пал на восходящую звезду кинематографа и литературы Василия Шукшина. Их роман длился недолго, но за это время он успел снять поэтессу в кино «Живёт такой парень», а она «поработать» над его имиджем.
    Затем был брак с известным советским писателем Юрием Нагибиным, который оставил в своём дневнике запись: «... Я так гордился, так восхищался ею, когда в битком набитом номере она читала свои стихи нежно-напряжённым, ломким голосом и любимое лицо её горело, — я не отважился сесть, так и простоял у стены, чуть не падая от странной слабости в ногах, и мне счастливо было, что я ничто для всех собравшихся, что я — для неё одной...». А затем в жизни поэтессы появился сын балкарского классика Эльдар Кулиев, от которого она родила дочь.
    Главным же мужчиной в жизни Беллы стал художник, скульптор и театральный художник Борис Мессерер, с которым она прожила в счастливом браке более 30 лет. Мессерер оказался настоящим ангелом-хранителем поэтессы. Не случайно в одном из своих поздних стихотворений она к нему обращалась: «О, поводырь моей повадки робкой».
    Забота Мессерера была особенно необходима поэтессе в последние годы жизни. Белла была больна раком, а почти полная слепота даже не позволяла ей читать. Семья, опекая поэтессу, скрывала от неё страшный диагноз, но так и не смогла спасти от смерти.

Белла скончалась в карете скорой помощи 29 ноября 2010 года, ей было 73 года.













Источник: http://www.aif.ru/culture/person/chudo_po_imeni_bella_kak_ahmadulina_pokoryala_muzhchin

понедельник, 3 апреля 2017 г.

"Поэт в России больше, чем поэт". На смерть Евгения Евтушенко

    В США на 85-ом году жизни скончался поэт Евгений Евтушенко. Накануне его госпитализировали и вот, 1 апреля вечером по московскому времени, стало известно, что он ушел из жизни.
  Кобзон считает уход из жизни Евтушенко потерей для мировой литературы.
"Он скончался несколько минут назад в окружении родных и близких. Мирно, во сне, от остановки сердца", — сообщила его вдова Мария Новикова.
   В этом году Евгений Александрович собирался отмечать юбилей — 18 июля ему должно было исполниться 85 лет. И еще совсем недавно в начале марта Евтушенко обсуждал грядущие празднования. На конец мая уже был запланирован, в том числе, вечер его поэзии в Москве, в концертном зале им. Чайковского. Это место не было случайным: ведь именно здесь, рядом с концертным залом, около памятника Маяковскому в 1960-е проходили поэтические чтения, собиравшие толпы людей.
  Это время вошло в историю под названием "Оттепель" — период свободы и ренессанса. И Евгений Евтушенко, безусловно, был одним из главных людей того поколения.
   Он был одним из последних, если не последним, кто связывал нас с кумирами тех лет. Недаром, когда в 2015 году мы с упоением смотрели сериал "Таинственная страсть" о поэтах-шестидесятниках, апеллировали именно к нему. Журналисты дозванивались поэту в Америку, где он жил, начиная с 1991 года, и все спрашивали: а так ли все было на самом деле?
   Невероятно энергичный, талантливый, зачастую импульсивный, Евтушенко обладал, как теперь принято говорить, харизмой. Удивительно притягательный, свою внешнюю и внутреннюю красоту он сохранил до преклонных лет. И даже, когда смотришь его поздние фотографии или видео интервью, не можешь оторваться от его взгляда — светлого и очень искреннего. И улыбка — это то, что тоже всегда его отличало.
   Как истинный шестидесятник он, конечно, был модником и франтом. Яркие пиджаки и кепки, перстни на пальцах…Так носить эти странные, экстравагантные вещи нужно даже не уметь, для этого нужен был какой-то прирожденный шик. И у него он был — до самых последних дней.
   "Поэт в России больше, чем поэт" ¬- эту фразу мы сегодня часто цитируем, даже не задумываясь, кому она принадлежит. В этих словах Евтушенко, кажется, выразил не только чувства своего поколения, но и определил во многом отношение к поэзии и фигуре поэта последующих поколений. И если даже, мы сегодня не читаем стихов, то точно знаем:


Поэт в России — больше, чем поэт.
В ней суждено поэтами рождаться
Лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства,
Кому уюта нет, покоя нет.
   Он писал удивительно просто и емко — его поэзия легко ложится на слух и легко запоминается. Но в этой краткости никогда не было недосказанности, будь то лирика или отклик на происходящее вокруг.
Танки идут по Праге
В затканой крови рассвета.
Танки идут по правде,
Которая не газета.
    Евтушенко не был гоним: его много публиковали, и не только, к примеру, в либеральной "Юности" или "Новом мире", но и в газете "Правда". Он ездил на Кубу и лично общался с Фиделем Кастро — власть то ли доверяла ему, то ли выбрала поэта в качестве своего посланника, пытаясь показать миру человеческое лицо. Он был одновременно и гоним, и обласкан.
   Его поэтическое наследие огромно — поэмы "Бабий Яр" (1961), "Братская ГЭС" (1965), замечательная лирика, изданная множеством сборников. Но ведь Евтушенко был не только поэтом, он еще и прекрасно знал литературу, преподавал, работал как составитель поэтических изданий. Это редкое качество для творческого человека — ценить не только себя, но и коллег по цеху.
   И как это часто бывает с яркими и талантливыми людьми, его личность окутана массой слухов и сплетен, которые, впрочем, никем никогда не подтверждались. А главное — совершенно ясно, что сегодня они никого не должны интересовать.
   Замечательная поэзия, в которой отразились трагические события, бурные перипетии, чаяния и надежды поколений — все то, чем жила страна во второй половине ХХ века.

Со мною вот что происходит:
Ко мне мой старый друг не ходит,
А ходят в мелкой суете
Разнообразные не те.
И он не с теми ходит где-то
И тоже понимает это,
И наш раздор необъясним,
И оба мучимся мы с ним.








Источник: https://ria.ru/culture/20170401/1491279769.html

среда, 29 марта 2017 г.

Вне образа и подобия

Культура как способ существования

Михаил Айзенберг 

Известно, что 70-е годы в Советском Союзе длились очень долго. Относительно их конца есть разночтения, но начало 70-х все указывают очень дружно: 1968-й. Ровно тогда и во всем мире началась новая эпоха, новейшая история, только наша, огороженная железным занавесом, страна поняла это не вдруг — хотя почувствовала сразу. Бывают какие-то точки перелома, и даже в обществах, строго отделенных друг от друга (но все же дышащих одним воздухом), они совпадают до года. В такие моменты сама история словно бы командует: «И раз!» — и резко переворачивает страницу.

Примерно на те же годы приходится у нас начало странного культурного бума, неплохо описанного в мемуарах, но как будто не получившего всестороннего объяснения. Широкий общественный резонанс стали вызывать тогда даже узкоспециальные исследования, их немалые по сегодняшним меркам тиражи (до 25 тысяч экземпляров) раскупались мгновенно, а на университетские лекции медиевистов, этнографов, филологов и лингвистов сходились толпы посторонних. (Помню выступление известного лингвиста В.В. Иванова в Литературном музее, где Аверинцеву не досталось места, и он некоторое время сидел на ступеньке.)

Такое состояние точно определил Илья Кабаков: «культ всезнания и любопытства». Люди интересовались решительно всем, что отмечено знаком культуры. Кстати, и тартуский научный журнал по семиотике «Труды по знаковым системам» давали почитать на короткое время, наподобие политического самиздата. По-настоящему культовой стала книга Германа Гессе «Игра в бисер», вышедшая как-то очень вовремя — в 1969 году. Но лидером общественного интереса была, пожалуй, культурология — комплексное исследование культуры. (Да и сам термин «культурология» входит в употребление именно в конце 60-х годов.)

Это привычно трактуется как потеря интереса к современности, разочарование, уход в культурные интересы как в прошлое. Но представляется, что разочарование — состояние меланхолическое и депрессивное — просто не способно быть таким энтузиастичным.

У меня есть своя версия. Мне кажется, что в этом повальном увлечении прошлым был скрыт интерес сегодняшний и крайне насущный. Люди стали подозревать в культуре не лавку древностей, не коллекцию книг и картин, а способ существования. Пусть на этих лекциях им рассказывали о способе вчерашнего существования, пусть эти навыки сегодня не пригодятся (а вдруг все же пригодятся?), но насущно само понимание культуры как «текста жизни», пронизанного поведенческими кодами. И это уже не школярское усвоение, а какой-то следующий этап: системный поиск, имеющий целью инновационные ходы.

Так в кирпичном теле некоторых римских домов видишь вдруг мраморные блоки разрушенных античных строений. Одним из таких пригодившихся нам материалов был обломок под названием «культура». Конечно, мы использовали его как варвары. Ничего аутентичного там уже не было, но осталось ощущение, что само это место обведено какой-то магической чертой. Что там не пропадешь.

Но всякий период «бури и натиска» сменяется если не отрицанием, то сомнением. Не скажу, что потом пришло полное охлаждение, потому что в определенном смысле все продолжается и сейчас. Но возник какой-то холодок отстранения и отрезвления, возвращающий общественный энтузиазм в сугубо профессиональное русло. Как будто постепенно рассеивалось абсолютное доверие к «мировой культуре». Любые претензии на прямую с ней связь (к началу 70-х принявшие эпидемический характер) стали казаться анахроническими: необоснованными, непродуктивными. В них косвенно сказывалось какое-то очень советское представление о культуре как о вечном царстве глыбистых твердых форм. Глубина тектонического разлома, произошедшего в середине XX века, не позволяла надеяться на культурное наследование «по прямой», и стремление жить в культуре, минуя историю, стало ощущаться как неоправданно комфортное.

Рискну предположить, что новая позиция самоощущения и самооценки была связана с осознанием того, что культура — это не вчерашняя норма, требующая перевода в сегодняшние обстоятельства, а план существования, фундаментально общий для всех времен, но совершенно иной в каждом времени. «Нечто такое, что заново рождается в нас самих» (Р. Музиль).

И самая насущная задача — увидеть сегодняшние контуры такого плана. То, что сегодняшняя реальность не совпадает с некоей установочной, означает, возможно, ее дефектность, но не означает, что этой реальности нет вовсе. Люди все равно как-то живут, и надо бы определить эту жизнь не только в отрицательных характеристиках и не в духе оппозиции «культура — варварство».

Задача затруднялась тем, что время, о котором мы говорим, было как нарочно (то есть именно нарочно) приспособлено для того, чтобы жизнь человека не состоялась. Сопротивляться нужно было не только власти, но и всеобщему отсутствию — отсутствию способа жить, способа говорить. Все общественное существовало на каком-то биологическом уровне, что, с одной стороны, вносило большую неразбериху, а с другой — делало всю эту область очень близкой, почти внутренней: областью неопознанных импульсивных движений.

Это действительно была новая эпоха, когда закончилось всякое продолжение и все нужно было начинать заново. Непроясненность воспринималась как пустота, пустое время, в котором не на что опереться. Главной культурной — именно культурной — задачей становился поиск новых оснований: почти тактильное обнаружение хоть какой-то плотности.

Те навыки существования, которые и есть культура, обозначались как «личностные модели поведения», но создаваться могли только сообща — в постоянном «культурном обмене» и при сравнении результатов. Кто-то делал случайное движение, которое со стороны инстинктивно считывалось как верное — и это становилось уроком, как-то закладывалось в новый кодекс.
Нужно было найтись там, где никто раньше не искал, и отказываться от каких-то вещей просто ради самосохранения. Увлечешься — и вот ты уже в чужом времени, в условном существовании. На этом строилась и этика, и эстетика (и непонятно, что было в начале — и то, и другое). Практикуя отказ, постепенно обнаруживаешь то, от чего нельзя отказаться ни при каких условиях. А это, собственно, и есть «ты».

Источник: https://lenta.ru/columns/2017/03/29/aizenberg5/