четверг, 19 января 2017 г.

«Твоя сестра, такая дура, не научилась кофе готовить?!»

Борис Мессерер о Белле Ахмадулиной и Михаил Шишкин о свободе и демократии
«Редакция Елены Шубиной» выпустила сборник автобиографических эссе и рассказов Михаила Шишкина «Пальто с хлястиком» и книгу воспоминаний художника Бориса Мессерера «Промельк Беллы».
Михаил Шишкин «Пальто с хлястиком» 
Михаил Шишкин — один из самых значительных современных русских писателей. Из тех, на чей счет можно быть уверенным: его тексты войдут в учебники и хрестоматии. Он любим читателями, обласкан критиками, награжден всеми главными литературными премиями. У него есть только один недостаток — он не встроен в привычное литературное производство. То есть выдавать по книге в год — не про него. Он не пишет романов – они к нему «приходят». А когда этому случиться — решает не писатель, а сам текст. Поэтому его романы «Взятие Измаила» (2000 год), «Венерин волос» (2005), «Письмовник» (2010) выпущены с большими временными промежутками. И вот новинка. Что уже само по себе событие. Правда, не роман, а сборник малой прозы: рассказы и эссе. Хотя у Шишкина документальное повествование переходит в художественное без видимых швов.
Кажется, что сборник просто набран из текстов писателя последних лет, написанных для разных периодических изданий. Рассказ «Пальто с хлястиком» — воспоминание о детстве и юности, школе напротив канадского посольства, случайной встрече с хоккеистом Бобби Кларком, угостившим 11-летнего Мишу жвачкой, маме-учительнице, которая непоколебимо верила в истинность своих коммунистических идеалов и не смогла пережить их разрушения. О том, что у каждого человека с его родителем должен состояться самый важный разговор, который при жизни неудобно и некогда начать. И поэтому «Взятие Измаила» и отчасти «Венерин волос» — это способ попросить у покойной матери прощения за юношеский радикализм. То есть это еще и своего рода заметки на полях, авторский комментарий к большой прозе.
Эссе «Вильгельм Телль…» — о причудливой жизни памятников и рассуждение о природе общественного договора, о свободе, понятой как осознанная потребность жить по установленным правилам, и демократии как результате самоограничения и самоконтроля. Печальнейшая новелла «Кампанила Святого Марка» о трагической судьбе эсерки Лидии Кочетковой — еще один пример жизни, принесенной в жертву высоким идеям.
Об отце, во время войны служившем на подводной лодке, рассказывает «Кастрюля и звездопад». Кстати, забавное совпадение: отец еще одного современного русского писателя, Андрея Геласимова, был подводником. При этом Геласимов — убежденный патриот, Михаил Шишкин же живет в Швейцарии и несколько лет назад приезжал в Россию в составе делегации швейцарских писателей.
Размышление о природе языка представляет собой эссе «В лодке, нацарапанной на стене», в котором Шишкин объясняет, почему автор должен все время идти вперед, лишь опираясь, а не повторяя уже написанное:
«Литературная традиция — живое существо. Растение.
По стволу идут соки к веткам. XIX век — это ствол русской литературы. Потом разветвление. Каждое новое поколение писателей — листва, которая к осени опадает. Но некоторые побеги продолжают собой ветвь. И в отличие от заоконной листвы, писатели могут сами выбирать себе ветку. Важно найти ту главную ветку, которая тянется вверх, которой дерево растет в небо.
(…) Любая дорога со временем приходит в негодность — рытвины, ухабы. Язык стирается. Дорога, по которой прошли поколения, становится непроезжей. Зарастает пустословами. Нужно прокладывать новую. "Очередной роман" пишется стертым языком, уже никуда не ведущим. Чтобы добраться до цели, нужна новая дорога, новый способ складывания слов».
Случайно или намеренно, центральным эссе, вокруг которого организуются другие тексты, оказывается история швейцарского писателя Роберта Вальзера «Вальзер и Томцак», явно очень важного для Шишкина. Нищий и никем не признанный при жизни, последние годы он провел в сумасшедшем доме. Зато стал абсолютным классиком после смерти. Количество написанных о нем научных работ не сосчитать. Михаил Шишкин видит в писательской манере Вальзера нечто сходное с собственной. Он рассуждает о тексте Вальзера «Прогулка»: «Прогулка начинается не с покидания каморки, полной призраков, а с того, что автор садится за стол и начинает писать. Он отправляется не на прогулку, а в ее описание. Он идет, только когда описывает, как идет. Суть описываемого, а значит, происходящего в самом акте творчества». В этом пассаже Шишкин описывает не только творческий принцип Вальзера, но и начало своего романа «Взятие Измаила», сотворение мира из мрака белого листа, на котором проступают слова.
И в этом смысле каждое эссе этого сборника — своя отдельная гармоничная вселенная. Шишкин — ловкий демиург. И не важно, как скоро появится его новый роман. Короткие тексты — его полноценная замена.
Борис Мессерер «Промельк Беллы»
«29 ноября 2010 года Белла ушла из жизни. Через какое-то время я сам начал писать, вспоминая прожитые вместе годы. Но меня постоянно одолевали сомнения: за свое ли дело я берусь? Я сам не понял, как это случилось, но ясно ощутил, что не могу поступить по-другому. В эти дни во мне действовал инстинкт самосохранения, заставивший взять ручку и начать записывать все, что помню, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей. По существу, наверное, это и была "невозможность не писать" — рассказывает Борис Мессерер в послесловии к своим воспоминаниям. Но это не та «невозможность не писать», о которой говорили Вальзер и Шишкин. Они, по сути, творят мир новый, Мессерер же воссоздает тот, в котором жил. Они хотят вырваться, он — вернуться.
«Когда ее не стало, тоска настолько была сильная во мне и переживание настолько сильным, что я буквально через месяц после ее ухода начал писать эти воспоминания», — рассказывал Борис Мессерер журналистам. Над книгой он работал несколько лет. Все началось с расшифровки диктофонных записей — в последний год жизни Ахмадулиной художник просил жену рассказывать о родителях, детстве, ранних впечатлениях, случаях из совместной жизни. Собственно, этот первый кусок книги так и называется «Воспоминания Беллы». В нем она говорит о своей бабке (в девичестве — Стопани), ее брате, который был другом Ленина, и встрече с будущим вождем пролетариата:
«Бабушка заболевала тифом, а он (Ленин) закричал:
— Вели своей сестре подать кофе!
Бабушка подала сваренный плохо кофе, с холодными сливками, и он опять закричал:
— Что твоя сестра, такая дура, до сих пор не научилась кофе готовить?!»
Белла Ахмадулина рассказывает, как мать спасала отца в опасном 1937-м. Как чуть не умерла во время эвакуации в Казани. Как долго не могла поладить со школой и считалась там едва ли не умственно неполноценной. Как надерзила Корнею Чуковскому. Как литераторы боялись появляться в доме Пастернака после начала травли. Как работала внештатным корреспондентом в газете «Метростроевец». Как размышляла о самоубийстве Фадеева. Как была исключена (за Пастернака же) из Литинститута и восстановлена не без помощи Сергея Смирнова — отца режиссера Андрея Смирнова.
«Он был главный редактор “Литературной газеты” и возглавлял Союз писателей Москвы. Потом, когда Андрей Смирнов Бунина изображал, мне очень все это не понравилось. Там у них еще сценаристка такая была, Дунечка. Может, она и талантливая. Я ей даже что-то дарила, кольцо. Потом очень разочаровалась. Это все из-за Бунина. Это какой-то вздор» — комментирует Белла Ахатовна.
Всед за ее воспоминаниями идут записи Бориса Асафовича, в которых он рассказывает о своих родителях: актрисе немого кино Анели Судакевич, отце, солисте Большого театра Асафе Мессерере, аресте соседей и родных, смерти Сталина, оттепели, поездках во Францию, Англию, США.
Повествование не строго хронологическое. Автор скорее отталкивается от своих героев: Маяковского, Образцова, Тышлера, Мейерхольда, Пудовкина, Вертинского, Плисецких, Вознесенского, Евстигнеева, Плятта, Раневской, Бродского, Набокова, Ионеско, Иоселиани, Гуэрры, Антониони, Ирины Антоновой, Высоцкого, Ландау, Виктора Некрасова, Марии Розановой и Андрея Синявского, Шагала, Барышникова, Лимонова, Артура Миллера, Нины Берберовой, Венедикта Ерофеева, Окуджавы, Битова, Аксенова, Сергея Параджанова, Миронова, Искандера, Евгения Попова, Пригова — и это еще не полный список.
В речь Мессерера вклиниваются цитаты из мемуаров его матери, письма разных лет и адресатов и воспоминания и стихи Беллы Ахмадулиной.
Если Белла Ахатовна в своих воспоминаниях поэтически-образна, то у Бориса Мессерера статичный взгляд художника. Описывает ли он необычную внешность матери: «Мамина изысканная красота не типична для эпохи строительства социализма. Огромные зеленоватые глаза и нос с горбинкой делали ее внешность таинственной, уводящей куда-то вглубь времени». Или голод в Казани: «Шли в основном женщины и несли открытые гробики с детскими фарфоровыми личиками, совершенно сохранными, отчего они казались кукольными. Конечно, детские страхи мешали мне вглядываться в эти личики, но их фарфоровая опрятность, какие-то кружавчики вокруг лиц и на головках делали их игрушечными, нестрашными, а люди шли сурово, без слез».
Анекдоты рассказываются наравне с событиями, которые могли бы иметь драматические последствия. Вот история о любовных приключениях: «В Лондоне жил мой давний приятель Шура Шикварц. Шура в это время был увлечен какой-то, по его словам, страстной югославкой. Последняя история, связанная с ее именем, заключалась в том, что она, полная ревнивого чувства к семейному устройству жизни Шуры, после ночи, проведенной у нас, утром спрятала его одежду в своей крошечной съемной однокомнатной квартирке. После скандального объяснения Шура, находясь в отчаянии, вызвал полицию. Полицейский с невозмутимым лицом открыл холодильник и в морозильнике обнаружил вещи Шуры. Тем не менее Шура пребывал в восторге от этой дамы, и его совершенно не смущали ее выходки».
А за это могло последовать вполне серьезное наказание: «По свидетельству Веры Николаевны Буниной, в общем разговоре за столом Серова поддерживала официальную советскую версию, что в Париже все хуже, чем в СССР, и отрицала, что были аресты перед войной, а когда Симонов выходил из-за стола или его вызывали к телефону, шептала Бунину, "чтобы он не слушал Симонова и что приезжать не надо!". Как известно, Симонов перестал брать жену за границу. В дальнейшем она искренне переживала, когда ее муж включился в компанию борьбы с космополитизмом. Веру Николаевну очень обрадовало, что мы знаем о благородной роли Валентины Серовой».
При огромном объеме (более 800 страниц) и обилии имен книгу Бориса Мессерера упрекают в поверхностности, начетничестве и многочисленных фигурах умолчания: мол, не столько рассказал, что сколько описал и перечислил очевидное. Никаких тайн и пикантных подробностей не раскрыто, дети Мессерера и Ахмадулиной от предыдущих браков едва упомянуты, бывшие супруги в лучшем случае просто названы.
Упрек обоснован, но несправедлив. Как известно, чаще всего мемуары пишутся по двум причинам: чтобы свести счеты и чтобы вернуться в прошлое. «Промельк Беллы» — книга второго типа. И не книга даже — это зафиксированная в словах жизнь. Мемориал. А потому она не встроена в литературную парадигму и не может оцениваться по литературным канонам. Можно лишь с уважением отнестись к человеку, который на склоне долгой жизни, пришедшейся на трудный ХХ век, проявил благородную сдержанность и для каждого из своих героев нашел добрые слова.
Наталья Кочеткова

вторник, 17 января 2017 г.

«Пусть лучше я буду ярчайшим метеором, чем вечной, но сонной планетой»

12 января 1876 года родился американский писатель Джек Лондон. Прежде чем заняться литературой, он сменил множество профессий: продавал газеты, работал на фабрике и был матросом на промысловой шхуне. Однажды Лондон был арестован за бродяжничество и месяц просидел в тюрьме, после чего «заразился» идеями социализма.

Произведения Джека Лондона богаты пейзажными зарисовками, точными, лаконичными портретами героев. Автор восхищается силой воли человека, которая раскрывается в сложных обстоятельствах, восхваляет мужество и стойкость. Высказывания писателя мотивируют лучше любого тренинга:
«Красота абсолютна. Человеческая жизнь, вся жизнь покоряется красоте. Красота уже существовала во Вселенной до человека. Красота останется во Вселенной, когда человек погибнет, но не наоборот»

«Человек не должен видеть себя в истинном виде, жизнь тогда становится невыносимой»

«Жизнь — странная вещь. Много я думал, долго размышлял о ней, но с каждым днем она кажется мне все более непонятной. Почему у нас такая жажда жизни? Ведь жизнь — это игра, из которой человек никогда не выходит победителем. Жить — значит тяжко трудиться и страдать, пока не подкрадется к нам старость, и тогда мы опускаем руки на холодный пепел остывших костров. Жить трудно. В муках рождается ребенок, в муках старый человек испускает последний вздох, и все наши дни полны печали и забот. И все же человек идет в открытые объятия смерти неохотно, спотыкаясь, падая; оглядываясь назад, борясь до последнего»

«Я просто робею, когда вижу свою человеческую ограниченность, мешающую мне охватывать все стороны проблемы, в особенности когда речь идет о коренных проблемах жизни»

«Истинное назначение человека — жить, а не существовать"

«Ограниченные умы видят ограниченность только в других"

«Любовь не может сбиться с пути, если только это настоящая любовь, а не хилый уродец, спотыкающийся и падающий на каждом шагу"

«Неудивительно, что святые на небесах чисты и непорочны. Тут нет заслуги. Но святые среди грязи — вот это чудо!"

«Лучше пусть я буду пеплом, чем пылью. Пусть лучше иссякнет моё пламя в ослепительной вспышке, чем плесень задушит его!"

«Не стоит ждать вдохновения, за ним надо гоняться с дубинкой»

«Сильные умы никогда не бывают послушными"

«Жизнь всегда дает человеку меньше, чем он от нее требует»

«Только сильному дается истинная кротость, и только гордый знает подлинное смирение»


«Бесстрашие — плод опыта и знания, а не выражения силы»

«Человек бывает мертв задолго до своей смерти»

«Мужчины — каждый в отдельности и все вкупе, устроены так, что часто доходят до могилы, оставаясь в блаженном неведении всей глубины коварства, присущей другой половине рода человеческого"


Источник: http://diletant.media/articles/33363146/

четверг, 12 января 2017 г.

«На самом деле я хоббит». Настоящая жизнь Толкина

   3 января исполнилось 125 лет со дня рождения Толкина, писателя, подарившего миру «Хоббита» и «Властелина колец».
«На самом деле я хоббит, только они маленькие, как гномы, а я большой, — говорил Толкин в одном из своих последних интервью. — Я люблю сады, курю трубку, мне нравится здоровая еда. Я очень люблю грибы, у меня простое чувство юмора, которое многие критики находят скучным и неинтересным. Я поздно ложусь и поздно встаю, когда есть такая возможность. Чем же я не хоббит?».



   Как ни странно, о знаменитом писателе, который придумал мир Средиземья, даже самые ярые фанаты трилогии «Властелин колец» знают немногое.

Юный полиглот
   Джон Рональд Руэл Толкин, он же Дж. Р. Р. Т., родился 3 января 1892 года в Блумфонтейне, в Южной Африке, но уже в трёхлетнем возрасте вместе с матерью и младшим братом переехал в Англию. Его отец умер от ревматической лихорадки, едва мальчику исполнилось 4 года, и мать Толкина осталась с двумя маленькими детьми на руках.
Несмотря на то, что Мейбл Толкин едва сводила концы с концами, она приложила все усилия, чтобы дать детям хорошее образование. С ранних лет Толкин проявлял способности к филологии и изучению древних языков, а позже выучил не только латынь и греческий, но даже древнеанглийский, средневековый английский, англосаксонский, французский, немецкий, испанский, готский, финский, валлийский и древнеисландский. Более того, ещё ребёнком автор Средиземья придумывал собственные языки, например, «невбош», то есть «новейшую чепуху», в основу которого легли искажённые до неузнаваемости слова из английского, французского и латыни.
   К сожалению, мать Толкина умерла в 34-летнем возрасте, так и не увидев, каких успехов достиг её старший сын. Но перед смертью она успела позаботиться о мальчиках и доверила их воспитание добродушному священнику Бирмингемской церкви, отцу Френсису Моргану, благодаря которому жизнь сироты сложилась удачно.
   К подростковому возрасту Толкин уже точно знал, что хочет получить образование в Оксфордском университете на языковом отделении, однако учёба на общих основаниях была не по карману ни ему, ни его опекуну. У будущего знаменитого писателя был единственный способ осуществить свою мечту — сдать вступительные экзамены с отличными оценками. Для талантливого юноши это не должно было стать серьёзной проблемой, однако в его жизни появилась любовь...

Вечная любовь
   В школьные годы Толкин жил на съёмной квартире, а прямо под его комнатой снимала жильё молодая девушка по имени Эдит Бретт, с которой он сразу нашёл общий язык. Как это часто бывает, дружба молодой пары незаметно переросла в любовь, которая самым пагубным образом отразилась на успеваемости юноши.
   Отец Френсис, узнав, что 16-летний гений вместо того, чтобы уделять время учёбе, завёл тайный роман с живущей в том же доме девушкой, пришёл в ярость. Уговоры добродушного опекуна не помогли, поэтому священник был вынужден поставить жёсткое условие: Толкину запрещалось видеться с Эдит, общаться с ней и даже писать ей вплоть до достижения им совершеннолетнего возраста.
   Толкин послушался и прекратил общение с Эдит, после чего благополучно поступил в Эксетеровский колледж Оксфордского университета. И хотя казалось, что юноша навсегда забыл о возлюбленной, первое, что он сделал в свой 21-й день рождения — это отправил письмо Эдит, в котором просил её руки. Несмотря на то, что к этому времени девушка уже была обручена с неким Джорджем Филдом, ради своей первой любви она разорвала помолвку.

Война и мир Средиземья
   Влюблённые поженились через три года, в 1916 году, всего за 4 месяца до отъезда Толкина на фронт. Будущий писатель в начале Первой мировой войны поступил на офицерские курсы, и ему было суждено оказаться в центре «мясорубки» на реке Сомме, ставшей одной из самых кровопролитных битв в истории. Познав все «ужасы и мерзости чудовищной бойни», Толкин возненавидел войну, но позже в своём дневнике записал: «Возможно, без солдат, рядом с которыми я воевал, не стало бы страны Хоббитании. А без Хоббитании и хоббитов не было бы “Властелина колец”».
   Уже в октябре 1916-го Толкин в тяжёлой форме заболел сыпным тифом, который в Первую мировую войну представлял не меньшую опасность, чем пули и снаряды, и был направлен в госпиталь. Однако, приехав на переподготовку, заболел снова. Именно это время стало «золотым» для творчества Толкина, в эти годы были заложены основы будущего Средиземья: когда страшная болезнь отпускала Толкина, он начинал писать первые наброски своей фантастической эпопеи о трёх волшебных кольцах всемогущей власти — «Сильмариллион».

«Уходим в Средиземье!»
   Сразу после войны Толкин со своей семьёй переселился в Оксфорд, где начал работать над составлением Всеобщего словаря нового английского языка (позже он говорил, что за два года работы над словарем он узнал больше, чем за любой другой такой же период в своей жизни). Вскоре Толкин был утверждён в звании профессора, а в 1925 году удостоен кафедры англосаксонского языка в Оксфорде.
   Днём Толкин занимался научной деятельностью, а по вечерам рассказывал своим четырём детям сказки, которые позже переросли в повесть «Хоббит». Однажды рукопись профессора попала в руки к его студентке. Та, прочитав и восхитившись дивной историей, решила пристроить книгу в знакомое издательство. Интересно, что сперва издатели предположили, что «Хоббит» вызовет больший интерес у детей от пяти до десяти лет, однако аудитория читателей оказалась намного шире, и уже в 1938 году произведение профессора получило престижный приз газеты The New York Times как лучшая детская книга года.
   Читатели требовали продолжения истории, поэтому Толкин взялся за «Властелина колец». А сразу после публикации трёхтомной эпопеи к автору пришла мировая известность. Книгу читали и дети, и академики, и хиппи, и домохозяйки, но наибольшую популярность она приобрела в студенческой среде. В 60-е года прошлого столетия возник настоящий культ профессора и толкинистика, а среди американских студентов ходили лозунги: «Гендальфа в президенты!» и «Уходим в Средиземье!».

Музыка смолкла
   Мало, кто в мире литературы может похвастаться таким ажиотажем вокруг собственного творения, какой вызвал выход «Властелина колец». Однако сам Толкин счастлив от этого не был: «Никто не верит мне, когда я говорю, что моя длинная книга — это попытка создать мир, в котором язык, соответствующий моей личной эстетике, мог бы оказаться естественным. Тем не менее, это правда». Более того, он вкладывал в историю путешествия хоббитов глубокий смысл, называя трилогию истинно «католической» книгой «о смерти и жажде Бессмертия», но читатели воспринимали её просто как дверь в волшебный мир...
   К сожалению, последние годы жизни Толкина прошли в болезнях. Писатель страдал от острой язвы желудка, которая впоследствии и послужила причиной его смерти. Он скончался в 1973 году, через 2 года после смерти своей любимой жены. Толкина похоронили в одной могиле с Эдит, а на могильном памятнике, согласно завещанию, выгравировали имена главных персонажей Средиземья — Берен и Лютиэн (они много значили для автора: по сюжету эльфийка Лютиэн пожертвовала собственным бессмертием ради любимого).

Музыка смолкла, слова позабыты.
Луна постарела и солнце зашло.
Корабли волшебства бурей времени смыты,
Пламя чудес из остывшего сердца ушло.

(Из раннего стихотворения Толкина).







Источник: http://www.aif.ru/culture/person/na_samom_dele_ya_hobbit_nastoyashchaya_zhizn_tolkina

вторник, 10 января 2017 г.

Как согреться в холода: советы классиков русской литературы

Небывалые морозы застали всех врасплох. Машины не заводятся, пуховики не спасают. Как спасаться от холодов? Ответ есть у классиков – читайте книги. Может, рассказы о страданиях Акакия Акакиевича в прохудившейся шинели или о тяготах французов, обморозивших ноги под Москвой, и не согреют по дороге на работу, но точно подскажут, как пережить холода.


"Капитанская дочка", Александр Пушкин
"Матушка в слезах наказывала мне беречь мое здоровье, а Савельичу смотреть за дитятей. Надели на меня заячий тулуп, а сверху лисью шубу. Я сел в кибитку с Савельичем и отправился в дорогу, обливаясь слезами".
"Что, брат, прозяб?" — "Как не прозябнуть в одном худеньком армяке! Был тулуп, да что греха таить? Заложил вечор у целовальника: мороз показался не велик". В эту минуту хозяин вошел с кипящим самоваром; я предложил вожатому нашему чашку чаю; мужик слез с полатей".

"Шинель", Николай Гоголь
"Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих четыреста рублей в год жалованья или около того. Враг этот не кто другой, как наш северный мороз, хотя, впрочем, и говорят, что он очень здоров. В девятом часу утра, именно в тот час, когда улицы покрываются идущими в департамент, начинает он давать такие сильные и колючие щелчки без разбору по всем носам, что бедные чиновники решительно не знают, куда девать их. В это время, когда даже у занимающих высшие должности болит от морозу лоб и слезы выступают в глазах, бедные титулярные советники иногда бывают беззащитны. Все спасение состоит в том, чтобы в тощенькой шинелишке перебежать как можно скорее пять-шесть улиц и потом натопаться хорошенько ногами в швейцарской, пока не оттают таким образом все замерзнувшие на дороге способности и дарованья к должностным отправлениям".

"Война и мир", Лев Толстой
"С 28-го октября, когда начались морозы, бегство французов получило только более трагический характер замерзающих и изжаривающихся насмерть у костров людей и продолжающих в шубах и колясках ехать с награбленным добром императора, королей и герцогов; но в сущности своей процесс бегства и разложения французской армии со времени выступления из Москвы нисколько не изменился".





"Доктор Живаго", Борис Пастернак
"Давно настала зима. Стояли трескучие морозы. Разорванные звуки и формы без видимой связи появлялись в морозном тумане, стояли, двигались, исчезали. Не то солнце, к которому привыкли на земле, а какое-то другое, подмененное, багровым шаром висело в лесу. От него туго и медленно, как во сне или в сказке, растекались лучи густого, как мед, янтарно-желтого света, и по дороге застывали в воздухе и примерзали к деревьям.
Едва касаясь земли круглой стопою и пробуждая каждым шагом свирепый скрежет снега, по всем направлениям двигались незримые ноги в валенках, а дополняющие их фигуры в башлыках и полушубках отдельно проплывали по воздуху, как кружащиеся по небесной сфере светила".

Собачье сердце, Михаил Булгаков
"У-у-у-у-у-гу-гуг-гуу! О, гляньте на меня, я погибаю. Вьюга в подворотне ревёт мне отходную, и я вою с ней. Пропал я, пропал. Негодяй в грязном колпаке – повар столовой нормального питания служащих центрального совета народного хозяйства – плеснул кипятком и обварил мне левый бок.
Какая гадина, а ещё пролетарий. Господи, боже мой – как больно! До костей проело кипяточком. Я теперь вою, вою, да разве воем поможешь".

понедельник, 26 декабря 2016 г.

Новый Год. Инструкция по применению

   Любой праздник – это совокупность ритуалов и традиций в память историческому или мифическому событию. Благодаря им, создается уникальная эмоциональная атмосфера необыденности, торжественная, мистическая, да какая угодно. В стародавние времена персональные торжества тоже были строго регламентированы, а теперь каждый волен оттягиваться, как ему вздумается, но обычно, за неимением бурной фантазии, все сводится к застолью и подаркам.
   Это касается и национальных праздников, многие из которых упростились до предела или упразднились вовсе. Даже такое всемирное веселье, как Новый Год, можно описать в несколько ассоциаций: елка, гирлянды, дед мороз, шампанское, похмелье. Так было не всегда и не везде.
   Издревле в разных уголках планеты, наступление нового года ассоциировалось с обновлением и возрождением и, как следствие, знаменовалось приходом весны, хотя у эскимосов, к примеру, календарный цикл завершался с первым снегом, а эфиопы ждали окончания сезона дождей и созревания фруктов. Но 2000 лет назад коварный Юлий Цезарь объявил 31 декабря последним днем года.
   В России долгое время игнорировали прогрессивное нововведение и упорно придерживались привычки отмечать Новый Год 1-го марта, а в 1492 г. еще и дополнительный себе назначили на 1 сентября. Продлилось это до тех пор, пока царь Петр не съездил в Европу, из которой привез на родину юлианский календарь, научил всех наряжать елку, запускать фейерверки и познакомил народ с Санта Клаусом. С тех пор преимущественно весенний праздник у нас, как и во всем цивилизованном мире, приходится на самый разгар зимы со всеми приличествующими атрибутами.
   Пожалуй, нет ничего более интернационального, чем Новый Год, но как бы ни унифицировался он вследствие глобализации, географические и этнические особенности разных стран придают ему особенный, непривычный для нас колорит. Традициям же свойственно изменяться, привноситься и ассимилироваться, так что, если кому-то наскучил привычный новогодний уклад, можете смело позаимствовать приглянувшийся заморский диковинный  обычай — себе на радость, всем на удивление.
   Непременным элементом встречи Нового Года во всех странах является огонь, символично испепеляющий худшее в прошлом, освобождая место для лучшего в будущем. Шотландцы с этой целью разжигают дома камин и всей семьей молча смотрят на пылающие дрова, а каждый гость должен подкинуть в камин принесенный с собой кусок угля. Другой, несколько эксцентричный обычай Шотландии — катание горящих бочек с дегтем по улицам городов в ночь на 1 января.
   В холодной Исландии принято разводить огромные костры, не понятно, правда, откуда там на это столько дров, но раз в году можно и позажигать, а заодно и погреться. Необделенные теплом вьетнамцы, тоже не прочь соорудить на Новый Год грандиозный костер, а в Непале в это время таким же образом избавляются от старого ненужного хлама, придавая этому сакральное значение.
   В общем-то, провожать старый год вместе с его старыми вещами заведено и в других странах. Датчане, к примеру, привыкли в Новый Год утилизировать бьющуюся посуду, отслужившую свой срок, при чем на пороге своих друзей, для которых количество обнаруженных по утру осколков прямо пропорционально грядущей удаче. Импульсивные же итальянцы, не особо заморачиваясь, вышвыривают барахло разных габаритов прямо из окон, что, скорее всего, не более чем легенда для доверчивых туристов.
   Народ Кубы более бережливый и не рискующий здоровьем случайных прохожих, поэтому в новогоднюю полночь из окон домов выбрасывают обычную воду, заранее заготовленную во все имеющиеся в распоряжении емкости.  Таким образом кубинцы проявляют свои наилучшие пожелания.
   Для наших широт такая традиция слишком экстремальна, а вот в приэкваториальной Бирме Новый Год приходится на самый жаркий сезон и празднично настроенные граждане с превеликой радостью обливают друг друга водой, но не одной забавы ради, а с чувством глубокого уважения к богам дождя. Также, в этот день у них принято выпускать на волю животных и рыб – отличный подарок для братьев меньших.
   К слову о подарках, так уж повелось в современном утилитарном мире, что значимость подарка определяется его стоимостью и практичностью, однако, куда важнее само внимание и чистосердечность, тогда обычная безделушка будет в радость. Греки, например, не гнушаются дарить друзьям на Новый Год замшелые булыжники, и чем тяжелей преподнесенный камень, тем большее богатство он сулит. В Швеции обмениваются самодельными свечами, символизирующими радушие и веселье. Гренландские эскимосы дарят друг другу ледяные фигурки собственного изготовления, благо климат позволяет. А в Японии могут запросто презентовать грабли, но не в качестве садового инвентаря, а как инструмент для загребания счастья.
   И напоследок — несколько советов по планированию грядущего года. Если хотите много путешествовать, выходите в полночь на улицу с чемоданом и обегите свой квартал, как это делают в Эквадоре. Хотите избавиться от проблем и неприятностей — сделайте соломенное чучело какой-нибудь знаменитости и сожгите его, как это делают жители Панамы. Желаете наверняка и надолго отвадить всю нечисть от вашего дома и семьи? Под бой курантов хорошенько похрюкайте под столом, как это делают в странах Скандинавии (напиваться до поросячего визга не обязательно). Если хотите, чтобы вас простили, попросите прощения хотя бы раз в год, как это принято в Индонезии.
   На каждый новый год возлагаются большие надежды, строятся грандиозные планы. Праздник преисполнен предвкушением кардинальных перемен и на горизонте уже маячит светлое будущее. Все желания загаданы и вот-вот начнут сбываться. Вера в чудеса – это прекрасно, однако, чтобы они произошли, нужно приложить изрядное усилие. И помните, как Новый Год встретишь, так и проведешь, только бы не растерять энтузиазм.


Источник:http://lasttango.ru/novyj-god-instruktsiya-po-primeneniyu/

воскресенье, 25 декабря 2016 г.

«Астрид-писатель и Астрид-бабушка — два разных человека»

Внук и правнук Астрид Линдгрен о бабушке-ведьме и ее рисовом пудинге

В Санкт-Петербург приехали внук Астрид Линдгрен Олле Нейман и правнук писательницы Йохан Палмберг. Их визит был приурочен к гастролям одного из самых известных и посещаемых шведских детских парков «Мир Астрид Линдгрен» в петербургском торгово-развлекательном центре «Охта Молл». 




Олле Нейман: Всемирная известность, статус главного шведского писателя, литературные регалии, восхищение поклонников — все это оставалось за порогом. Астрид Линдгрен была любящей и очень внимательной, уделяла много внимания семье, всем своим детям, внукам и правнукам, старалась проводить с нами как можно больше времени, но при этом не накладывала на родственников особых обязательств. Астрид-писатель и Астрид-бабушка для меня два совершенно разных человека: она всегда старалась не смешивать две ипостаси, и это ей удавалось.
   Не то чтобы она постоянно стояла у плиты — хотя временами пекла замечательные яблочные пироги. Но коронным ее блюдом оставалась традиционная скандинавская разновидность рисового пудинга с клубникой: Астрид готовила его к каждому дню рождения, и вот этот десерт у нее получался потрясающе вкусным.
   Мне трудно представить, как Астрид успевала переделать все дела, ведь в сутках только двадцать четыре часа, но ей удавалось совмещать очень многое. Она писала пространные письма друзьям, ходила по издательствам, читала и редактировала рукописи молодых авторов, писала собственные книги, но при этом уделяла достаточно времени семье, выполняла все обязанности матери и бабушки.
   Бабушка могла часами пересказывать нам близко к тексту любое прочитанное произведение или свои собственные сказки, забавные случаи и подлинные истории из жизни писателей, порой остроумно импровизировала. У Астрид была потрясающая память: она много читала, в том числе по работе, и идеально запоминала каждую книгу.
   Что же до ее собственных произведений, то мой брат вспоминал, как в начале 1970-х Астрид зачитывала ему рукопись «Братьев Львиное Сердце», наблюдала за реакцией внука и таким образом тестировала новую книгу.
   В один из моих дней рождения, когда мы устроили небольшую вечеринку. Астрид пришла на праздник в костюме ведьмы и весь день пугала нас с друзьями — в этом образе она была очень убедительна. Мне кажется, это показывает, насколько Астрид была увлекающимся человеком и насколько легко, естественно умела общаться с детьми, без морализаторства.
Йохан Палмберг: Добавлю пару слов об этой игре в ведьму. Помню, я спрашивал у дяди, не боялся ли он бабушки, когда она так правдоподобно изображала ведьму. На что тот отвечал: «Слушай, я ведь прекрасно понимал, что это Астрид, а не ведьма... Правда, не был уверен, что она сама об этом знает».
Олле Нейман: Всю жизнь Астрид была увлечена воспитанием детей и считала, что растить их надо в любви и согласии. Она не раз выступала против насилия над детьми, против физических наказаний и психологического давления. В итоге бить своих детей шведским родителям сегодня запрещено на законодательном уровне. Кроме того, Астрид оказала большое влияние на шведскую политику. Благодаря ей было принято несколько важных законопроектов, направленных на снижение налогов, защиту животных, природных ландшафтов... В последние годы она вела напряженную общественную жизнь, и благодаря ее авторитету писателя к ней прислушивались.
Йохан Палмберг: Как вы знаете, первым крупным произведением Астрид Линдгрен стала сказка «Пеппи Длинныйчулок». Эта книга показывает, какой Астрид хотела видеть всю детскую литературу: в истории про Пеппи нет дидактики, морализаторства, занудных поучений. Она написана для того, чтобы читатель получал удовольствие, дурачился и смеялся вместе с героиней. Астрид хотела, чтобы чтение было для детей веселым, радостным занятием. А все мы знаем простую истину: если ты с детства читаешь хорошие книги, то вырастешь хорошим человеком.
Образ идеального родителя можно обнаружить в тех же книгах Линдгрен об одиноких подростках — в «Расмусе-бродяге» или «Мио, мой Мио!». К финалу герои этих сказок находят своего идеального покровителя, своих родителей, обретают ту любовь, которой заслуживают и которую должны были получить. Иными словами, идеальные родители по версии Астрид — это родители любящие.

Источник: https://lenta.ru/articles/2016/12/24/astrid/

среда, 21 декабря 2016 г.

Глазами современника. Поэзия в ожидании нового языка

Михаил Айзенберг 
   Проще начать с цитаты. Есть одно очень известное высказывание Юрия Тынянова: «У современников всегда есть чувство неудачи, чувство, что литература не удается, и особой неудачей является всегда новое слово в литературе». Это чувство, по-видимому, неустранимо. Можно посмотреть хотя бы комментарии читателей к любой статье о современной поэзии. Или заглянуть в прошлое и вспомнить отклики (в лучшем случае снисходительные) на первые книги Хлебникова, Мандельштама, Ходасевича. Я сейчас не сравниваю, а говорю о каком-то общем зрительном дефекте.
   Свидетельства современников искажены слишком близким расстоянием, но именно сейчас у такого искажения как будто есть дополнительные резоны. И это притом что наша поэзия явно не на ущербе, а происходящее в ее глубине куда значительнее того, что может заметить сторонний наблюдатель. Авторов интересных и, что называется, состоявшихся можно перечислять десятками. Но вовсе не авторы, а словно бы сама поэзия сейчас взяла паузу и переосмысляет себя, свое состояние.
   У этого много объяснений, и одно из них — самое очевидное. В конце нулевых один за другим ушли из жизни поэты самого первого ряда — старшие, но вовсе не старые: Геннадий Айги, Дмитрий Пригов, Всеволод Некрасов, Лев Лосев, Евгений Сабуров, Алексей Парщиков, Михаил Генделев, Елена Шварц, Александр Миронов (называю только тех, кто первым приходит на ум). Одна эта когорта могла бы составить славу любой литературы. За пару лет этот первый ряд катастрофически поредел, и поэзии требуется время, чтобы хоть как-то справиться (или хотя бы смириться) с такой потерей.
   Если смотреть только на новые имена, картинка получается словно бы непроявленная. И это понятно: большие авторы появляются не каждый день и не сразу. Поэзия не демонстрация силы, а исполнение работы — то есть занятие более смиренное, чем принято думать. Чтобы стать работой, силе необходим свой путь. Вот и новые авторы не столько появляются, сколько проявляются: занимают все больше места, собирая под свою руку окрестные территории. Те и становятся большими поэтами, у кого есть такая способность.
   Я уже писал, что воспринимаю поэзию не как сложение персоналий, а как единый организм со своей дыхательной системой. Он дышит — делает вдох, потом выдох. Сейчас, на мой взгляд, время вдоха. Поэзия только набирает воздух.
   Вероятно, поэтому у последнего пятилетия довольно плоский рельеф, это явно не период бури и натиска. Скорее период ожидания, только очень чуткого и беспокойного. Ожидания чего? Видимо, нового языка.
   Искусство — это опережающее зеркало: оно обращено к тому, что еще только предстоит. Мир меняется, и эти изменения нельзя увидеть помимо мышления о них. Но то, чего нет в языке, нет возможности и помыслить. Новый язык — это,по сути новая оптика: способность видеть новые вещи.
   Чем быстрее движется время, тем скорее сползает «культура» — освоенное и осмысленное жизненное пространство. Происходит какая-то смена исторической реальности, незаметная современнику. Время-история переворачивает страницу, и надо начинать с чистого листа. Сейчас мы, возможно, опять вступаем в «темные времена» — в ту временную область, где у стихов есть преимущественное право голоса.
   Пауль Клее так формулировал задачи живописи: «Не показывать видимое, а делать видимым». Едва ли не в большей степени это относится и к поэзии. Но именно сейчас, в настоящее время этот призыв нужно окружить рядом уточнений и оговорок.
   Речь нового автора похожа на голос за стеной, когда слышишь только отдельные слова, а в основном улавливаешь тембр, интонацию и общий характер высказывания. Даже те поэты, что безусловно талантливы и значительны, представлены какой-то облачной массой целого, в которой легко заметить перемещение, но трудно различить движение к определенной цели. Новые авторы как будто нарочно гасят, приглушают высказывание, но кажется, что это не особенность личной артикуляции, а какая-то общая стратегия. Похоже, что высказыванию специально дают возможность побыть в темноте, в непроявленности, — чтобы оно вызрело и уже потом произвело на свет новый способ стиховой речи.
   Это «нащупывание в темноте» — следствие не просто промежуточного этапа и эпохального шва, оно что-то говорит и о характере наступающей эпохи, предполагающей жизнь без ясных ориентиров и надежного фундамента. Много писали о том, что мир писателя неуютен и опасен. Но сейчас мир неуютен и опасен решительно для всех и вовсе не в модусе долженствования и умозрения. Вероятно, и работа писателя (поэта) в свете новых обстоятельств должна изменить свой характер. Вероятно, новый язык и будет следствием таких изменений.
   Я специально не называю никаких имен, потому что эти наблюдения относятся ко многим из тех, кому сейчас около или чуть больше тридцати: если не к генерации в целом, то к той ее части, что внимательно смотрит друг на друга и определенно чувствует общую задачу. Они действительно в чем-то схожи друг с другом: их зрение обращено словно бы не к людям, а к стихиям. Как будто в мире еще не существует ничего иного, он в начале творения и никак не оформлен, а на поверхности заметны только какие-то завихрения — силовые линии нового состояния. И поэзия следует этим линиям, подчиняясь их движению.
   Речь молодых авторов говорит внутрь — в глубину себя. И это по-своему честно: мы живем в совершенно новой реальности. Изменился сам воздух жизни (а поэзия им и существует), и требуется время, чтобы его набрать и как-то пересоздать. Новый воздух далеко не сразу находит себя в словах. Всегда случается какой-то «промежуток».
   Но мне кажется, что-то начинает сейчас происходить. Как будто зрение нового автора привыкает к темноте. Сугубо частное (и поневоле темное) начинает проясняться. Долгий вдох ощутимо заканчивается, скоро в поэзии могут начаться важные и интересные события. Поэтому и наблюдение становится увлекательно азартным: кто первым эту реальность захватит?
   Я могу ошибаться, но растущее внимание к поэзии, которое замечаю не я один, можно объяснить именно этими обстоятельствами. Видимо, и сейчас, как когда-то, в шестидесятые годы прошлого века, люди ощущают болезненно-острую нехватку реального. А стихи (настоящие стихи) это и есть «производство реальности». Они приходят на помощь — очищают воздух от химер и фантомов.
   Стихи пишут люди в соавторстве со временем, и еще неизвестно, чье авторство влиятельнее. Точнее, стихи пишет поэзия, и крайне интересно услышать, что именно она сейчас пишет. Интересно потому, что это голос времени и места. То есть того, где мы находимся.